Вождь Шиди держал слово: индейцы продолжали сопровождать экспедицию. Благодаря цепкой памяти Шиди, помогающей отыскивать в самых неприступных местах сельвы глубокие, заваленные ветками и заросшие поверху травой колодцы, вырытые еще прадедами нынешних чимакоко, бурдюки постоянно наполнялись чистой водой. Каждый вечер женщины запекали подстреленных охотниками пекари и тапиров; хватало и на обеденный перекус. Однажды индейцы принесли к костру нескольких игрунков, попытавшись в знак особого доверия угостить белых собратьев обезьяньими мозгами. Ивану Тимофеевичу вновь пришлось поднапрячься: как пояснила Киане Экштейну, находчивый Алебук объяснил простодушным охотникам, что обезьяны являются тотемом его товарищей. Молодые воины по-прежнему неутомимо секли кустарник, однако верховодивший ими Экштейн чувствовал: былого рвения у индейцев не наблюдается. Чем полноводнее становился ручей, чем шире разливались вокруг болота и чем явственнее ощущалось приближение реки, тем более тревожилась Киане в предчувствии разлуки со своим лейтенантом и тем угрюмее становился ее отец.

Экштейн записал: «Сельва невыносима. Это Дантов ад, в который мы углубляемся всё дальше и дальше. Зелень, зелень, зелень. Никаких иных красок – исключение составляют колибри и крикливые здешние попугаи. Когда их стаи взмывают над пальмами, то словно радуга просыпается. Вчера, работая в авангарде, наткнулся на квебрахо с дуплом: не удержался, полез за медом – однако много набрать не удалось. Угостил женщин и Киане. Самое неприятное ждало впереди: моя слипшаяся от меда борода сделалась пристанищем всякого рода мух и прочей дряни. Не знал, куда и деваться! Попытки решить проблему при помощи болотной жижи привели к еще более плачевному результату. В итоге пришлось спуститься к ручью…»

Вскоре отряд оказался в низине: пахнущая тиной вода хлюпала под ногами. Развести костер стало попросту невозможно. Ночь пришлось провести на заброшенных термитниках-тукуру. Сидеть на остроконечных пирамидах было исключительно неудобно, о сне и речи не шло: любой рык и крик сельвы заставлял людей вздрагивать. Но больше всего изводили измученного лейтенанта мерцавшие совсем близко болотные огоньки. По всем законам химии подавал знаки фосфор, однако и так уже растревоженное воображение Экштейна неудержимо разбушевалось: в полубреду ему почудились оскаленные и голодные каннибалы. Чимакоко услышали его стон, и восседающий на соседнем термитнике Иван Тимофеевич вновь вынужден был всех успокаивать.

Утром, которое явилось как спасение, примостившись на первом же пригорке, лейтенант доверился дневнику: «Индейцы заметно нервничают – то ли от истории с муравьями (думаю, им по-прежнему кажется, что их Змея таким образом запретила двигаться дальше), то ли чувствуют близость морос. Если это так, дело дрянь. Киане вынуждена будет уйти вместе с соплеменниками – вот что меня мучает больше всего. В последние дни к лианам прибавились еще и колючие стебли: честно признаться, при одной только мысли о спрятавшихся в зарослях людоедах кидает в дрожь. Наш Джон Булль – и тот в последнее время не шляется сам по себе…»

Между тем путь понемногу поднимался из низины на возвышенность. Появились прогалины, поросшие неизвестным Экштейну видом цветов. Идти стало гораздо легче. Болотистая почва уступила место песчаной, и на ней в изобилии произрастали кактусы. Солнечные блики забегали по траве, заметно приободряя людей. На одной из покрытых солнечными зайчиками полян Серебряков попросил Ивана Тимофеевича сделать привал. Триумвират из бородача, Беляева и вождя чимакоко, осмотревший заболевшего мула, смог лишь констатировать: ночь в болоте не прошла бесследно. Животное дрожало, бока его были сухими и горячими, и казак не без основания опасался за здоровье остальной тягловой силы.

В то время пока Алебук с есаулом решали, что делать, умиротворение индейцев было нарушено криками появившихся на поляне охотников. И ранее, по указанию Шиди, несколько ичико утром покидали расположение лагеря и уходили за добычей, к вечеру догоняя ушедших. На этот раз вместо пекари они принесли с собой самое настоящее смятение.

По лицам вернувшихся бледнолицые поняли: дело более чем серьезное. Вождь сразу собрал всех чимакоко. Судя по женским всхлипам, а также горячности, с которой вернувшиеся с охоты воины отвечали вождю, случилось нечто экстраординарное.

– Алебук, мы уходим. – Шиди можно было понять: сопровождая экспедицию по доброй воле, он нес ответственность за своих людей.

Между вождем и Беляевым вновь разгорелся спор. Судя по озабоченности старого воина, вождь пытался уговорить Алебука последовать за ними – Иван Тимофеевич не соглашался. Пока, отдалившись от остальных, они горячились и спорили, вконец расстроенная Киане рассказала Экштейну: неподалеку от вчерашнего лагеря обнаружено присутствие морос.

– Охотники наткнулись на следы? – допытывался он.

– Запах, – отвечала девушка. – Наши ичико учуяли запах…

Экштейну доводилось слышать и раньше: у представителей племени чимакоко чрезвычайно сильно развито обоняние. И все-таки лейтенант не мог не усомниться, что из моря ароматов, окутывающих сельву, индейцы смогли вычленить и распознать исходящий от людоедов запах. Как бы там ни было, чимакоко засобирались в обратную дорогу. По знаку Шиди они оставили беляевцам туес с листьями мате. Танцы на этот раз были отменены. Индеец, часто работавший в паре с Экштейном, – тот самый, что бросил свое ожерелье в жертву анаконде, – снял с шеи веревочку с зубом каймана и, что-то пробормотав, протянул ее лейтенанту.

– Большой Глаз уверен: талисман больше пригодится тебе, – перевела Киане. – Он просит тебя надеть его.

Лейтенант с благодарностью принял дар.

Сборы были недолгими: цепочка индейцев потянулась в чащу. Возвращенцев ждали болота, змеи, москиты, но путь для них уже был проложен ударами мачете, кроме того, уходящих не сковывала неизвестность. Дочь вождя шла последней, постоянно оглядываясь…

– Ичико! – крикнула она Экштейну. – Я хочу, чтобы ты пришел к нам в племя. Я всегда буду ждать тебя.

Участники экспедиции остались в сельве одни.