Первый день экспедиции завершился привалом в гуще кустарника, ветви которого опытные проводники нагибали, а затем связывали над головами, сооружая некое подобие шалашей. Щебетание, щелканье, хохот и бормотание попугаев, туканов, гологорлых звонарей, филидоров, листовников и прочей пернатой мелочи, то и дело мельтешащей в зарослях и разноцветными каскадами выпархивающей чуть ли не из-под ног, сменились не менее невыносимым уханьем сов и филинов. Вместе с погашенным костром погасло и зрение. Экштейн с ужасом обнаружил, что невозможно разглядеть не только что-нибудь на расстоянии вытянутой руки, но и саму руку. В ночной сельве, которая после работы лейтенанта с мачете не без основания представлялась ему чудовищем с миллионом древесных щупалец, постоянно что-то шевелилось, шуршало, трещало и чавкало. Под его гамаком расположился хор неведомых насекомых, их зудение сводило с ума. Паническое ожидание того, что к лагерю вот-вот подкрадутся твари, сравнимые разве что с персонажами «Вия», заставляло бедного Александра Георгиевича всю ночь не выпускать из рук револьвер. Но и надежность револьвера тоже вызывала тревогу: воздух, пропитанный гнилым запахом поросших грибами деревьев вперемешку со сладковатым парфюмом бесчисленных орхидей, был настолько влажным, что порох в патронах вполне мог отсыреть. Несколько примиряло с действительностью спокойствие, с которым его спутники, включая навязанного экспедиции британца, разошлись по своим растянутым между стволами постелям, а также полное равнодушие к происходившей вокруг вакханалии мулов, лишь изредка пофыркивающих в сооруженном для них из лиан и веток загоне.
В конце концов Экштейн попытался взять себя в руки и принялся восстанавливать в памяти минувший день. Незаменимым учителем для впервые попавшего в сельву лейтенанта оказался сержант Эскадо – низенький человечек с бородкой-эспаньолкой и влажными бусинами-глазками. Разведчик показал Экштейну, как нужно управляться с тесаком, чтобы к вечеру от усталости не отваливалась рука и чтобы не набить мозоли, настоятельно советовал смазывать ладони соком растения, напоминающего лопух, которое он называл сейей: любые воспаления кожи мучают здесь долго и, как правило, чрезвычайно болезненны. Этот сроднившийся с сельвой Натти Бампо безотказно готов был делиться опытом, решительно сняв эту часть забот с Ивана Тимофеевича. Беляев не возражал: сам он был занят по горло. Кроме наблюдения за движением вверенных ему людей и мулов, руководителю экспедиции приходилось постоянно возиться с линейкой, транспортиром и листами бумаги. Оказываясь рядом с Экштейном, советник Генштаба не скрывал досады:
– Ладно Скенони, человек подневольный, но Риарт-то мог бы поговорить со мной насчет еще одного участника… Какое ребячество! Он что, не понимает: я несу полную ответственность за предприятие? Теперь придется пересматривать рацион; у нас каждый сухарь на счету.
– Возможно, министр боялся, что вы ему откажете, – предположил Экштейн.
– Правильно боялся. Мы не на пикник собрались!
Конечно же, возмущение навязанным сверху британцем было бурей в стакане. Руководитель экспедиции не имел права перечить Риарту: поход целиком финансировало военное ведомство. Откровенно расстраивало Ивана Тимофеевича то обстоятельство, что мистер Фриман непредпринял никаких попыток наладить с ним хоть какой-то контакт. Самодостаточность этого джентльмена, одетого по всем требованиям тропического путешествия (пробковый шлем, рубашка цвета хаки, длинные шорты, длинные носки, высокие ботинки), вооруженного карабином и имеющего за плечами вместительный «нельсоновский» рюкзак, где, помимо прочего, помещался личный котелок и складная ложка, не просто бросалась, а, можно сказать, била в глаза. На первом же биваке он расположился поодаль от остальных. И, хотя был приглашен в круг, ел экономно – оставшуюся галету положил в нагрудный карман, – после чего настолько быстро смастерил убежище на ночь, что ни у кого не осталось сомнений: русским собирался в дальнейшем портить нервы далеко не новичок. Нужно было поставить точки над «i». Английский Беляева оказался не настолько хорош, чтобы на нем вести беседу об экспедиционных обязанностях незваного гостя. Иван Тимофеевич обратился за помощью к лейтенанту, однако мистер Фриман опередил открывшего было рот Экштейна, объяснив на сносном испанском, что будет полезен в качестве замыкающего.
– Черт с ним, – сказал Беляев спутникам, – пусть делает, что хочет. У нас без него работы полно.
На следующее утро, приветствуемый со всех сторон воплями попугаев, Экштейн одним из первых оказался возле сооруженного Серебряковым костерка, где заставил себя выпить две кружки кофе. Затем пришел черед кукурузной каши с галетами. Церемония приема пищи была разрушена большой хищной птицей, усевшейся на толстую ветку дерева напротив и с не меньшим аппетитом пожиравшей летучую мышь. Впрочем, все здесь пожирало друг друга: эту непреложную истину следовало постоянно иметь в виду.
Мулы были навьючены, мистер Фриман занял место замыкающего.
Вновь пошли сквозь сельву, расчищая путь ударами мачете.
Иногда лейтенанту казалось, что сержант Эскадо наслаждается выпавшей ему возможностью сопровождать экспедицию. Пробивая путь своим внушительным тесаком, ловко перепрыгивая через узловатые корни и поваленные стволы, симпатяга-сержант, дыхание которого оставалось на удивление ровным, поведал, что в случае отсутствия воды жажду в сельве можно утолять, выжимая мясистые корневища иби-а или собирая влагу с длинных колючих листьев карагуаты. Он посоветовал привязывать к поясу калабас, затыкая его пробкой из дерева сохо, и позаботился о брюках лейтенанта, показывая, где нужно подвязывать их бечевками, чтобы не подцепить пауков.
Сельва становилась все гуще; жара и влажность изматывали Экштейна не хуже страха перед дикарями. Сержант неторопливо жужжал над ухом, рассуждая о полезности приема в пищу молодых побегов пальм, напоминающих вкусом капустные кочерыжки. Продолжая делиться знаниями, он первым заметил темно-коричневого каскабеля[23], неожиданно оказавшегося под ногами лейтенанта. Погремушки на хвосте ползучей смерти угрожающе затрещали, однако не успел Экштейн вспомнить об отце, о матушке, о милой Родине, которую, судя по высунувшемуся раздвоенному языку аспида, ему уже не суждено было увидеть, как змеиная голова отлетела в сторону, словно теннисный мячик. Закапывая отрубленную голову в землю все тем же мачете, спаситель буднично поведал: яд мертвого каскабеля за минуту способен отправить на тот свет полного сил ягуара. Что уж говорить о каскабеле живом!
В то время как Экштейн приходил в себя, для словоохотливого сержанта в порядке вещей было рассказать собравшимся на его зов членам экспедиции о случаях, которые закончились не столь благополучно, и объяснить: такие встречи в сельве – дело обычное. Несовместимую с жизнью травму здесь может нанести даже безобидный с виду муравьед.