Мулы, ведомые парагвайскими солдатами и не расстающимся с трубочкой казаком, безропотно тащили свой груз. Мистер Фриман иногда позволял себе пропадать из виду – впрочем, вскоре как ни в чем не бывало нагонял экспедицию. Беляев то показывался в голове их немногочисленной группы, то, занятый картографированием, исчезал из поля зрения Экштейна на несколько часов. Визг, уханье, стоны, щелканье клювов не прекращались. Отбирая друг у друга пищу, с писком проносились над людьми обезьяны-игрунки. Неведомые существа в пальмовых кронах разражались диким хохотом. Лианы тянулись на десятки, если не на сотни метров. Деревья, безжалостно удушаемые эпифитами, отчаянно рвались к небу. Красная почва была засыпана листьями, шелухой от орехов, останками плодов и лепестками увядших цветов. Стояла влажная жара; в воздухе парил запах орхидей; сквозь кроны взблескивало солнце; февральская сельва источала влагу; редкие голоса людей тонули в зеленом месиве. Временами Экштейн не слышал даже ударов мачете орудующего рядом с ним сержанта.
Лагерь разбивали на возвышенностях, но и там людям досаждали микроскопические мошки и грузные, словно бомбовозы, тропические мухи, не раз наводившие Экштейна на мысль, что Господь не мог создать таких существ хотя бы в силу своей приверженности прекрасному. Несомненно, проектированием всех этих кровососущих, летающих и ползающих тварей занимался дьявол. Впрочем, по ночам Александр Георгиевич был огражден от назойливых кровососов – разносчиков желтой лихорадки: Эскадо всего за одно занятие добился того, что лейтенант научился раскидывать над собой москитную сетку с поистине паучьей ловкостью.
Подчиненные сержанта также отличались простосердечием и охотно шли на контакт с лейтенантом, чего нельзя было сказать о есауле-монархисте. Какое-то время статус-кво между Экштейном и Серебряковым сохранялся, но на пятый день их пребывания на дне зеленого океана горячность Экштейна вырвалась наружу.
Детонатором взрыва вновь невольно явился Беляев, за ужином вспомнивший о своих «приятелях»-немцах, которые с не меньшим, чем он, пылом трудились по другую сторону границы. Заметив, что многие из них, в том числе и Кундт, бежали в Боливию, не приняв законов Веймарской республики, Иван Тимофеевич, обращаясь к Экштейну, добавил:
– У этих господ в крови тяга к шпицрутенам. Они не готовы мыслить. Понятно, социал-демократия – слишком мудреная форма правления для старушки Германии, привыкшей к сапогу, но, ей-богу, у того же Эберта обитателям прусских казарм следовало бы поучиться правилам человеческого общежития. Однако они ничему не хотят учиться. Таким, как Кундт, подавай железный рейх вкупе с крупповскими пушками: ничего иного они не видели ранее и реалии признавать не желают. А жаль! Побольше бы сомнений в эти дубовые головы, побольше бы им тяги к рефлексии, глядишь, мы с вами избавились бы от перспективы новой встречи со старыми знакомыми теперь уже в парагвайских болотах…
– Вы не знакомы с воззрениями такого деятеля, как Геринг? – спросил Экштейн, читавший ранее нацистские газеты.
– Похожих деятелей там сейчас пруд пруди, и каждый из них – спаситель Отечества, – отмахнулся Иван Тимофеевич. – Оказавшиеся в нищете офицеры готовы притащить обратно на своих плечах в страну даже кайзера, который, насколько мне известно, мирно кормит в Дорне уточек.
– Для Германии подходит все, что угодно, но только не Вильгельм! – с жаром откликнулся Экштейн. – Замок Дорн – жалкий конец этого жалкого человека. Пусть же он там и сидит.
– Сокол ясный, – молчавший до этого Серебряков вынул трубочку изо рта, – а известно ли вам, что именно при этом, как вы изволили выразиться, жалком человеке был принят закон о страховании рабочих от нужды в старости и во время неспособности к работе? Известно ли вам, что именно при нем были рассмотрены вопросы об ограничении рабочего дня для взрослых, о недопущении замужних женщин к работе ранее трех месяцев после разрешения их от бремени, о недопущении детей на фабрику, пока они не прошли школы, и об обязательности первоначального обучения?..
– Не забывайте, что речь идет о нашем с вами враге, – опрометчиво перебил казака Экштейн.
– Да, Вильгельм – враг мой, – согласился Серебряков. – И все же, сокол ясный, если бы не подлость так называемых демократических правительств Англии и Франции, не интриги всей этой своры, вряд ли дядя российского императора решился бы на великую бойню…
– У меня иное мнение относительно умственных способностей германского кайзера, – отвечал Экштейн. – По мне, так он оказался слишком безрассудным, чтобы обладать властью, и слишком бездарным для того, чтобы избежать катастрофы…
– Не вам, сокол ясный, судить гигантов.
– Конечно, не мне! Их судит история, и судит достаточно зло. Кайзеру еще предстоит ответить за собственную глупость, но вот его родственник, к сожалению, уже поплатился за такое же свойство ума…
– Да как вы!.. – взорвался покрасневший Серебряков.
– Александр Георгиевич! Василий Федорович! – примиряюще воскликнул Беляев.
– Ради бога, не вынуждайте меня всякий раз говорить вам правду! – прошипел есаулу Экштейн.
Не понимающие языка парагвайцы с тревогой уставились на них.
Серебряков тяжело поднялся с поваленного дерева, на котором восседал. После своей, неожиданной даже для него самого, выходки Экштейн ожидал от казака чего угодно, однако бородач, подхватив гамак, молча шагнул в темноту, где время от времени загорались огоньки чьих-то глаз…
Иван Тимофеевич был очень расстроен.
– Дело даже не в том, что вы с Серебряковым сцепились как кошка с собакой, – отмахнулся он от запоздалых извинений не менее удрученного Экштейна. – Я этих споров досыта наслушался еще в Париже… Все гораздо глубже, поверьте. В нашей гимназии преподавал замечательный учитель истории Пал Палыч Ковенский. Никогда его не забуду, ибо благодаря этому седенькому старичку уже в тринадцатилетнем возрасте я, представьте себе, читал Платона, следовательно, знал, что даже самые распрекрасные демократии неизбежно захлестываются властью толпы, затем толпу хватает за горло какой-нибудь тиран, после того, как тирана отправляют на эшафот, следуют отвратительные времена олигархов, затем – вы будете смеяться – все вновь сменяется демократией… и так по кругу, голубчик. По кругу – вот уже две с лишним тысячи лет! Вы читали Платона? Слава богу! Не читать его – преступление. И знаете, что самое ужасное? Самое ужасное, когда баран-обыватель, стриженный негодяями и подлецами всех мастей, совершенно не интересуясь прошлым и тем более не задумываясь о будущем, уверяется в незыблемости настоящего. Возьмите Швейцарию… или вот, новый локомотив человечества – США. Средний янки уверен: свободные выборы существует вечно, как и сменяющие друг друга, словно конфетки в вазочке, президенты. Помилуйте, какая наивность! Какому-нибудь техасцу даже не доказать того непреложного факта, что однажды он ляжет спать при республике, а проснется при Цезаре. Впрочем, еще более страшно то, что обыватель не заметит произошедшей метаморфозы… Вы понимаете, к чему я клоню?
Беляев помолчал, скорбно поджав губы, и устало продолжил:
– Можете меня упрекнуть за отсутствие так называемой политической позиции, хотя сердцем я за монархию, и только потому, что так сладко жилось тогда, так сладко елось, спалось, думалось, любилось… Но что касается рассудка, вот мое кредо: циничное, аполитичное, называйте его как угодно. Формы правления сменяют друг друга – это незыблемая аксиома. Вакханалия московских якобинцев-романтиков закончится весьма скоро. Все они неизбежно отправятся на плаху. Останется Россия, в которой, чтобы она жила дальше, нужно учить детей, лечить больных, строить дороги и которую нужно защищать независимо от того, кто будет занимать трон в Кремле. Очередной государь или очередной Троцкий могут слететь с этого трона в любой момент, однако Россия должна быть… В противном случае жизнь теряет смысл. За коммунистов я не дам и дохлой мухи, но вот что касается моей Родины…
Он не договорил.
– Иван Тимофеевич! – виновато окликнул его Экштейн. – Иван Тимофеевич!
Советник парагвайского Генштаба посмотрел на молодого человека с грустью, в которой, однако, проглядывала нежность:
– Мы никак не можем угомониться. Даже здесь, в этой маленькой благословенной стране. Все бы нам хватать друг друга за грудки. Монархия! Республика! Демократические свободы! Спорим до хрипоты: нужно идти походом на большевиков, не нужно идти походом на большевиков… Да плевать мне, голубчик, на это! Я готов помогать Отечеству, которое остается…
Особенно четко он выговорил последнее слово: «остается».
Костерок постреливал угольками. То один, то другой огонек, сопровождаемый едва слышимым треском, улетал в траву. Когда Экштейн очнулся от размышлений, у костра вместе с ним сидели лишь притихшие разведчики генерала Скенони, столь самоотверженно помогавшие маленькой экспедиции.
Чуткий сержант был встревожен.
– Вам больно, лейтенант? – участливо спросил Экштейна парагваец. – У вас проблемы?
– Нет, нет, обычные пересуды, – поспешил успокоить его Александр Георгиевич. – Нервы, знаете, несколько напряжены.
– Вы – северные люди, а спорите, как гаучо на каком-нибудь перегоне, – заметил следопыт. – Правда, аргентинцы чуть что сразу хватаются за ножи.
– Не беспокойтесь, сержант, до поножовщины дело не дойдет.
– Генерал Скенони просил вывести вас к воде, – сказал Эскадо. – Мы знаем, где она начинается. После этого нам приказано возвращаться в форт. Все ручьи в этой местности являются притоками реки Гроа, стоит выйти к одному из них, и можно следовать вдоль его берега. Дальше отправитесь сами: дон Хуан – опытный человек. Гуарани утверждают: река, в свою очередь, впадает в то самое озеро, так что дальнейший маршрут примерно понятен…
Подобрав подушечками нечувствительных пальцев синеющий уголек, Эскадо прикурил от него дешевую сигарету и, по-индейски присев на корточки напротив Экштейна, внимательно посмотрел на него.
– Морос – страшные существа, лейтенант. Я не могу назвать их людьми, язык не поворачивается. Вам придется идти тихо-тихо. И постоянно молитесь Деве Марии: если кто и поможет вам, так только она.
Сержант торопливо перекрестился.
– Что еще могу посоветовать, если разглядите их первыми. Спрячьтесь в траве, за деревьями, за чем угодно, притаитесь, задержите дыхание – сделайте все, чтобы вас не заметили. Карабины здесь не помогут. Револьверы – тем более…
– Спасибо за предупреждение.
Они посидели еще немного, обсуждая погоду и необычайную яркость здешних звезд. Однако нужно было ложиться.
– Спокойной ночи вам, лейтенант.
– Спокойной ночи, сержант.