АРХИТЕКТОРЫ А. ВАСИЛЬЕВ, А. КОЗУЛИН, В. ЛОВКАЧЁВ, С. ПОГОНИЧЕВ
ИНЖЕНЕРЫ В. ИЛЬИНА, Л. КОСАРЕВ
СВЕРДЛОВСКАЯ НАБЕРЕЖНАЯ, 60–64, БОЛЬШЕОХТИНСКИЙ ПРОСПЕКТ, 6–14
НОВОЧЕРКАССКАЯ
Первый в СССР образец многоуровневого пешеходного пространства
В развернувшейся в 2019 году дискуссии о дополнении ансамбля Смольного монастыря колокольней, имевшейся у Растрелли в замысле, никто не побеспокоился о том, что она может зрительно подавить не только монастырь, но и ансамбль Свердловской набережной на противоположном берегу Невы. Тогда как 60 лет назад определяющим фактором при проектировании последнего было именно наличие первого. Ленинградские архитекторы успешно справились с «искушением подавить XVIII век всей строительной мощью века нынешнего»[264] — и построили не Новый Арбат, как их лихие московские коллеги, а шесть скромных 8-этажек в два ряда и две башни по 13 этажей.
➧Это говорит не только о том, что «строительная мощь» концентрировалась в Москве, и не только об ином отношении к прошлому, но и о специфике петербургской оптики. Все-таки Нева здесь широка (300 с лишним метров) и в одном кадре два этих берега оказываются не слишком часто, а точек, откуда новый комплекс мог бы «наложиться» на монастырь, еще меньше. То есть вызов этот был скорее символическим, но для советского архитектора еще и мучительным: как, не затмив Растрелли, создать ему визави, достойного своего времени?
О. Почтенный. На Свердловской набережной. 1975
➧Ответ на этот вопрос так и не нашли, хотя искали честно: в 1960 году Ленпроект объявил внутренний конкурс на застройку участка — тогда еще именовавшегося «набережной Большой Охты». В конкурсе участвовали сильные мастера (Сперанский, Гольдгор, Барутчев, Васильев), и у всех были какие-то свои яркие ходы: высотный акцент на изгибе реки, площадь на оси собора, эспланада в двух уровнях[265]. Но, рецензируя эти проекты, Дмитрий Барагин все время употребляет слово «беспокойный», словно бы намекая, что не стоит так уж беспокоить Растрелли. В итоге работу над участком продолжили авторы не самого звонкого проекта (команда Александра Васильева), но это была не обычная советская трусость, а вызывающая ленинградская мудрость.
И. Мецхваришвили, М. Вланина и др. Конкурсный проект застройки Свердловской набережной, 1960
➧Большая Охта, как и Охта Малая, — это «парадиз мастерских и аркадия фабрик», которые возникли на местах былых дач, и слова Соломона Волкова о том, что стихотворение Бродского «От окраины к центру» (1962) «заново открывало официально как бы несуществующую — по крайней мере, в поэзии — сторону Ленинграда»[266], можно смело распространить и на архитектуру, в которой правый берег (до Финляндского вокзала) тоже практически отсутствовал. Освоение его районов (обе Охты, Полюстрово, Ржевка-Пороховые) началось в те же 1960-е годы, но у застройки береговой линии была особая задача: придать реке в этой части столь же благородный вид, как и в центре. Комплекс на Свердловской набережной рассматривался как пилотный проект, за которым должны были последовать 14-этажные офисные башни у Арсенальной улицы (где к ней должен был выйти так и не построенный мост с левого берега), жилые дома той же высоты у Заневского парка и 30-этажная гостиница на Малоохтинской набережной[267].
Проекты застройки правобережной набережной. Начало 1960-х
А. Васильев. Проект застройки Свердловской набережной. 1954
➧Вопрос о том, нужны ли тут вообще новые вертикали, все время обсуждается и резоны кажутся убедительными: «Проектируемые районы настолько обширны, что здесь невозможно ограничиться только Смольным собором как единственной высотной доминантой»[268]. Но главная проблема не столько в Смольном, сколько в том, что строить напротив него решено жилье. А что можно было выжать из жилья в начале 1960-х, когда страна взяла курс на экономию и стандартизацию, а такие образцы жилых ансамблей, как Тверская, Крещатик и Московский проспект, предала временной обструкции? Правда, делая в 1954 году дипломный проект на эту территорию, Васильев не видит проблемы в совмещении панельной конструкции с классическим декором, но потом гайки будут закручены, пояса затянуты, а в качестве послабления разрешат строить ансамбль Свердловской набережной не из панелей, а из кирпича. Но и им распоряжаться надо очень было экономно.
➧Единственной художественной возможностью остается контраст. Этот ход становится типичным для хрущёвской архитектуры: за неимением почти ничего, все решать контрастом этого «ничего» хоть с чем-нибудь. Барочного силуэта собора — с простыми объемами, вертикального — с горизонтальным, массы — с паузами. Именно так и собирает композицию Васильев: длинные пластины разрываются высокими башнями. Тире — точка — тире — точка — тире. Ход нехитрый, скоро он станет повсеместным, но здесь можно уловить дух супрематизма — в отличие, например, от Новоизмайловского проспекта{14}, который в то же время и на том же приеме строит Сергей Сперанский. Там пространство предельно разреженно, а тут, наоборот, спрессовано, но там и контраст резче: 5 этажей против 12. Здесь же «точки» едва-едва выглядывают за длинными «тире»: мало того, что они явно низковаты, они еще и отодвинуты на заднюю границу квартала — все с той же целью не затмить Растрелли.
➧По интернету кочует история (хорошо рисующая мутацию представлений о Советском Союзе) про то, как архитектурное начальство велело «для большей вместительности» прибавить один этаж, а Васильев «добился отмены этого решения — сохранил пропорции и типичную петербургскую горизонталь»[269]. Сам зодчий в интервью 1965 года рисует более сложную картину: секретарь горкома партии спросил авторов, не высоковаты ли дома, а те и сами сомневались, и радостно высоту опустили: с 9 до 8 этажей в домах-«тире» и с 16 до 13 в домах-«точках»[270]. Казалось бы, этажом больше, этажом меньше — такая ли уж большая разница? Но опять-таки — не для Ленинграда, «где шпиль, мерцающий за шторой, — привычной обстановки часть».
➧Однако, снизив высоту, авторам действительно приходится наращивать («для большей вместительности») плотность застройки, и в конце концов они доведут ее до рекордных 10 900 кв. м на гектар[271]. Новоселам большой радости это не приносит: планировки здесь практически те же, что и в хрущёвках, разве что кухни стали чуть больше: 7–8 кв. м вместо 5–6. Санузлы остались совмещенными, прихожие — такими же крохотными, потолки все те же 2,5 м, половина «двушек» — со смежными комнатами. И если в строящемся одновременно втором доме Ленсовета{15} похожую глубину комнат компенсируют «французские» окна в пол, то тут ее искупает только река в окне. Но с вида чай не пить, да и счастливчиков таких — лишь четверть ото всех жителей комплекса. На технике тоже экономили: дома-«тире» собраны из секций по 10 квартир, но при этом на всю секцию — один лифт. В «точках» — только крошечные «двушки» (от 27 до 35 кв. м), и лишь балконы, сплошь опоясавшие башни, хоть как-то утешают.
Эспланада Свердловской набережной. 1970-е
➧Эти балконы — то немногое, что еще возможно на уровне деталей. Васильев, строивший в 1950-е годы негромкие, но красивые образцы неоклассики (Невский, 184, проспект Обуховской Обороны, 79–81, Новгородская, 5), именно деталями всегда и добивался выразительности: то это угловая ротонда, то портик, то руст. И даже в самом первом панельном доме на улице Полярников{1} сумел протащить отделку декоративной плиткой. Теперь же остались только балконы — но зато их Васильев использует на всю катушку. Башни ими он обвел по всему периметру (в Москве так будет сделан жилой комплекс «Лебедь», в Алма-Ате — «Три богатыря», оба позже), а длинные дома получили грозди балконов на углах: и хотя это все та же тема контраста «чего-то с ничем», образ получился яркий, напоминающий как о конструктивизме, так и о Кензо Танге (префектура в Кагаве, 1959).
➧Но Васильев понимает, что все равно этого мало, и, как боец на передовой, цепляется за ту единственную высоту, которая здесь есть, — за высокий берег Невы. Ему советовали его срезать, чтобы стало как везде, но он, наоборот, сделал так, как нигде. При этом — не оригинальничая, а отталкиваясь именно от своеобразия места: такой перепад рельефа — в 3 метра! — для Питера редкость. Васильев поднял весь комплекс на этот холм, как на пьедестал, что позволяет воспринимать его как единое целое (невзирая на большую протяженность), но при этом не превратил его в оторванную от города крепость (каков, например, жилой комплекс Тюдор-Сити в Нью-Йорке (1932) — также стоящий на скале на берегу реки). Наоборот, Васильев накрепко связал комплекс с ландшафтом, устроив два двухъярусных дворика. Набережная затекает в них и становится их первым уровнем, Большеохтинский проспект забегает со своей стороны и становится — вторым. Оформляют всю эту историю террасы, спуски, мостики, подпорные стенки. «На минимальный перепад рельефа… авторы набросились с творческой жадностью и выжали из этого обстоятельства максимум затей»[272], — пишет Сергей Шмаков в рецензии, равной которой по блеску журнал «Строительство и архитектура Ленинграда» еще не знал. Но и повод, конечно, был из ряда вон выходящий.
План типового этажа в 14-этажной башне.
План секции в 9-этажном доме
Общий вид Свердловской набережной. 1970-е
➧О том, чтобы расчленить город по вертикали в соответствии с движущимися по нему потоками, зодчие и художники грезят всю первую половину ХХ века. В 1913 году Харви Уайли Корбетт рисует разрезанный на уровни «Нью-Йорк будущего», разводит три типа транспорта Антонио Сант-Элиа в проекте «Нового города» (1914), Людвиг Хильберзаймер режет на слои «Высотный город» (1924), а доводит все это до блеска, как всегда, Ле Корбюзье — в Плане Вуазен (1925). Но главной темой всех этих фантазий является транспорт, на фоне которого человек превращается в букашку, поэтому они не только будоражат, но и пугают — логично разверзаясь кошмаром «Метрополиса» Фрица Ланга (1927). После Второй мировой человечество осеклось, о человеке задумалось, а самым ярким воплощением мечтаний о многослойном городе стал лондонский Барбикан (1965–1976), где первую скрипку играют именно пешеходные пространства в разных уровнях: эспланады, мостики, лесенки. Барбикан, конечно, устроен сложнее и интереснее, но любопытно, что комплекс Васильева схож с ним не только этим: там есть и контраст 42-этажных башен с низкими домами, и балконы, опоясавшие последние.
Один из двориков. 1970-е
Вид из дворика на Смольный монастырь. Начало 1980-х
➧В СССР же первым образцом многоуровневого (не подземного) пространства стала именно Свердловская набережная. В 1979 году Михаил Бархин приводит ее как главную иллюстрацию к этой теме — правда, «небольшую и в зачаточной форме сделанную»[273]. Здесь действительно не шла речь о разведении потоков: машины продолжали жить своей жизнью, ничего от этой разноуровневости не выиграв. Даже немного и проиграв: набережную пересекли пешеходные переходы, и теперь приходилось чаще тормозить. Правда, в одном из конкурсных проектов была идея прорыть пешеходные туннели под набережной, но при тогдашнем трафике это не казалось остро необходимым. В итоге для того, чтобы добраться до реки, люди должны были спускаться на «автомобильный» уровень набережной и ее пересекать. (А сейчас посреди трассы появился отбойник, и жители оказались уже совсем отрезаны от воды.)
➧Впрочем, на набережной, констатирует Шмаков, «изобретательность покидает авторов»[274]. Нет ни водной архитектуры (заводей, каналов, мостков — что опять же имелось в других проектах), ни зеленой: просто деревья, в две шеренги выстроившиеся вдоль берега. Но как-то всерьез оформить этот берег было и невозможно. Хотя это и не сама излучина, а прилегающая к ней территория, но здесь те же проблемы: скорость течения тут больше и река бьет в берег сильнее. В 1927 году в этих местах произошел сильный оползень: проезжая часть осела на 2,5 метра, сместившись на 3 метра к реке. Оползни случались и позже, из-за чего с набережной пришлось снять трамвайное движение. В процессе строительства комплекса набережную укрепили, одев 1274 ее метра в розовый гранит, но от каких-либо затей отказались.
➧Тем не менее, дворики дали совершенно новый тип среды; Бархин квалифицирует пространство как «интересное и красивое». То есть, в отличие от всех вышеописанных утопий, оно имело исключительно гуманистический, а не прагматический смысл: сделать повседневную (что особенно важно) жизнь людей богаче и разнообразнее. И, конечно, безопаснее: недаром в фильме «Необыкновенные приключения Карика и Вали» (1987) дети целыми днями в этих дворах пропадают. Потом, правда, они хлебнут эликсир профессора Енотова и уменьшатся до размеров букашек, но характерно, что эта неприятность произойдет с ними не в этом комплексе, а в сталинском доме на противоположной стороне Большеохтинского проспекта.
Кадр из фильма «Необыкновенные приключения Карика и Вали». 1987
➧Кроме этих парадных двориков, у жителей были и более интимные дворы — спрятанные от ветров между длинными домами, а кроме того, собственный променад — на верхнем уровне, вдоль обращенных к Неве витрин магазинов. Все это вместе создавало очень европейский образ места — если бы еще не «отвратительное качество и чудовищная эксплуатация»[275], о чем спустя 30 лет взгрустнет сын Васильева. Впрочем, это было очевидно уже и современникам: «Средств было достаточно, однако очень много их поглотили неоднократные переделки — следствие низкого качества строительства»[276]. Это было бедою почти всех больших советских жилищных экспериментов, начиная с 1920-х годов — а с ними Свердловскую набережную роднит также идея о том, что скромность собственно жилища компенсируется богатством общественной инфраструктуры. Все первые этажи домов заняли всевозможные магазины и службы быта, детский сад и поликлиника.
В читальном зале Библиотеки им. В. В. Маяковского. Конец 1970-х
➧Из магазинов легендой стал универмаг «Юбилей» для новобрачных и юбиляров. Отоваривали там только по талонам, но ассортимент был таков, что ради какой-нибудь заветной шмоточки граждане пускались даже на фиктивные браки. Учреждениями городского значения были и Выставочный зал Союза художников, и юношеский зал Публичной библиотеки с широкой винтовой лестницей. Зал был популярен потому, что в него пускали без студенческого билета, правда, и добраться сюда было не так-то легко: транспортное сообщение с другими частями города оставляло желать лучшего.
➧Главным же общественным центром комплекса мыслилась площадь по оси Смольного собора. На восточной ее стороне должен был встать кинотеатр (по типовому ленинградскому проекту), а на южной — здание, которое в первой версии называлось ни больше ни меньше как «Дворцом счастья». Потом оно стало Дворцом молодёжи, потом — Дворцом культуры металлического завода, но в реальность так и не воплотилось. Единственное, что было реализовано на этом южном фланге, — не слишком удачная гостиница «Охтинская».
Проект площади по оси Смольного собора
➧Но еще досаднее зияние на северном фланге: встав в линию и отклонившись от начинающей изгибаться Невы, комплекс оставлял треугольную площадку под еще одну гостиницу, которой придавали большое значение как главному акценту всей композиции. Но она так и не была построена, ее площадку заняла бензоколонка, а за ней уже в 2004 году вылезло мурло ЖК «Платинум», единственное достоинство которого заключается в том, что на его фоне скромный ансамбль Васильева выглядит шедевром архитектуры и градостроительства.