При том что основная масса жилых домов строится в Ленинграде по типовым проектам, имеют место и эксперименты: с материалами, технологиями, планировками, типологиями. Среди первых был пластиковый дом (1961) — самое, наверное, невероятное из всего, что было построено в советской архитектуре после войны. Удивительно в нем было все: материал (стеклопластик), форма (как из научной фантастики), конструкция («телевизор» на ножке), функция (односемейный дом в городе), планировка (студия в 42 кв. м). Конечно, по отдельности у каждого из этих чудес были прообразы, но взятые все вместе, да еще материализованные в холодном Ленинграде, они производили абсолютно фантастическое впечатление.

Дома на Московском проспекте с мастерскими художников

➧И ведь ничто, казалось бы, не предвещало. Архитектор Алексей Щербенок до этого строил добротную сталинскую неоклассику с Олегом Гурьевым (дом Ленпроекта на Троицкой площади, последняя четвертинка Австрийской площади). Место (Торжковская улица, между нынешними домами № 22 и 24) тоже не имеет особого значения, кроме того, что здесь располагалась лаборатория, в которой дом изготовили. Столь же условна и функция: в домике никто не жил, это был в чистом виде эксперимент «для определения возможности применения пластмасс и их качеств в изготовлении конструкций и их эксплуатации в области жилищного строительства»[209]. Но было очень важно придать эксперименту человеческое измерение: в 1961-м все очень верили, что на Марсе будут яблони цвести и что наука — она для людей. Точно так же верили в пластмассу: «Горжусь я тем, что наши власти / На мне испытывают пластик», — писал Геннадий Шпаликов, хотя у него в Черёмушках только пол был такой. А тут — «тотальное пространство из пластика, — и вообще, по словам современных исследователей, — новый тип архитектуры: нелинейная самонесущая конструкция-оболочка, в которой получили развитие инженерные идеи Шухова и Фуллера, идеи Ле Корбюзье о свободной планировке и раннемодернистская концепция гезамткунстверка»[210].

Пластиковый дом. 1961

Пластиковый дом. Интерьер

➧Главным двигателем чуда был инженер Леонид Левинский, энтузиаст сборных оболочек, который к этому времени получил административный ресурс, став зампредом Ленинградского совнархоза. А без этого любые инновации в СССР были обречены. Идеей пластикового дома (легкого, дешевого, стильного) одержим весь мир. Первую такую пластиковую баночку на ножках представил в 1956 году француз Ионель Шейн. Более футуристичный вариант — Six Shell Bubble House — спроектировал 10 лет спустя Жан Маневаль; его уже выпустили тиражом 30 экземпляров. А в США в 1957 году построили «Дом будущего», где было не шесть, как у Маневаля, а четыре пузыря, которые крепились к железобетонному ядру. Это была реклама химической фирмы Monsanto, но создали его не кто-нибудь, а ученые МIT (архитектор Марвин Гуди), а поставили не где-нибудь, а в Диснейленде, поэтому он прогремел на весь мир.

➧Формой дома были похожи, но те все-таки вызрели в куда более теплых широтах, а в Питере именно климат обусловил оригинальность конструкции. Чтобы избежать промерзания пластика, дом был поднят на железобетонной опоре высотой 2,2 м, заполненной любимыми тогда стеклоблоками. В опоре было все электро— и сантехническое оборудование (отапливался дом нагретым воздухом). Столь радикальное соотношение основного объема и опоры (40 кв. м и 6 кв. м) встречалось прежде лишь в проектах («утюги» Эль Лисицкого) или сказках (избушка на курьих ножках).

➧Не менее новаторским для русской архитектуры было соотношение стен и окон: оба торца сплошь остеклены. «Природное окружение как бы проникает в дом, раздвигая границы комнат»[211]. Этот прием возникнет в загородных домах XXI века (ради видов), а тогда это было не ради красоты: делать проемы в пластиковых стенах означало ослабить конструкцию (поэтому и вход в дом тоже был прорезан через торцевой витраж). Сама же конструкция представляла собой 8 скорлупок, заполненных пенополиуретаном (поперечный изгиб обеспечивал нужную жесткость), а каждая скорлупка состояла из 4 идентичных элементов. То есть курс на типизацию был четко выдержан и в таком экспериментальном объекте.

➧Тем не менее, выглядел дом как дизайнерский объект, увеличенный в масштабе. Чего нельзя сказать об интерьере, который здорово уступал американскому дому, где все стильно круглилось, сияло яркими красками, поднималось, опускалось и поворачивалось. Здесь же не было ничего назойливо-футуристического. Встроенная мебель — из плит ДСП, облицованных разными типами пластика, все двери и перегородки — раздвижные, а единое пространство интерьера авторы характеризуют как «переливающееся»[212]. Переливался за счет единства материала, естественно, и пол в стены, которые покрывала еще одна новинка — моющиеся обои из полихлорвиниловой пленки. Авторы мечтали и всю сантехнику сделать из пластика, придав «приборам новые, характерные для пластмассы, формы»[213], но воспротивились гигиенисты, и пришлось рядом со стеклянным умывальником и стеклопластиковой ванной ставить обычный унитаз.

➧Американский дом, простоявший 10 лет (и принявший 20 млн посетителей), с трудом сломали: его не брали ни резаки, ни отбойные молотки. А советские «исследования показали, что для применения пластмасс в несущих конструкциях пока нет оснований, так как они по прочности, жесткости, долговечности, огнестойкости и в экономическом отношении не могут конкурировать с таким материалом, как железобетон»[214]. Поэтому в Москве построили из пластмассы пятиэтажку (4-й Вятский переулок, 1964), чьи наружные пластмассовые стены не были несущими (а заполнял ее сотовый каркас пенопласт). Но, как и ленинградский дом, она прожила недолго: оказалось, что полиэфирные смолы все-таки создают внутри не самую здоровую атмосферу (питерский объект вентилировался через специальные отверстия в скорлупках, а из 15 стеклопакетов, составлявших каждый витраж, открывался лишь один). Мир тем не менее продолжил опыты с пластмассовой архитектурой (о них с некоторой досадой расскажет журнал «Строительство и архитектура Ленинграда» 10 лет спустя[215]), а этот домик так и остался чудом из будущего, оставив в памяти ленинградцев яркую желтую вспышку.

➧Другой эксперимент, хотя и не был так сногсшибателен, тоже «казался непосвященному экстравагантным, почти экзотическим»[216]. Газеты пестрели заголовками «Дом, который строится… сверху вниз!». А появление на стройплощадке вертолета МИ-4 «придало эксперименту поистине сенсационный характер»[217]. В 1959 году на Магнитогорской улице, 95 построили первый в СССР дом методом подъема перекрытий (архитекторы Э. Ярмолинский, Л. Гальперин, инженеры А. Зуссер, М. Иоффе, А. Карагин). Плиты перекрытий с уже собранными квартирами поднимались гидравлическими домкратами по несущим колоннам. Такой метод обеспечивал экономию (до 17 рублей за кв. метр), качество (монтаж на земле), возможность развернуться на небольшом участке, не прокладывая рельсы для башенных кранов (и не губя зелень). Вертолет же понадобился, чтобы по завершении строительства снять с крыши домкраты.

Первый дом, построенный методом подъема перекрытий. Магнитогорская улица, 95

➧Изобрел сам способ в 1937 году французский инженер Бернар Ляфей, в 1948 году технологию воплотили в США (метод Ютс-Слика), а к 1955 году в мире по ней было построено уже 530 тысяч кв. м. Но если на Западе в этой технологии (где не стены несут перекрытия, а наоборот) видели прежде всего возможность свободной планировки, то в СССР речь шла опять таки об экономии — поэтому здесь решили поднимать не просто перекрытия, а целые готовые этажи. Первый такой дом (4 этажа, 32 квартиры) был совсем прост, второй (Октябрьская набережная, 80, 1964; те же авторы) не только больше (5 этажей и 96 квартир), но и значительно интереснее: с лоджиями и подсеченными торцами. Лоджии, правда, имели только «двушки» (они были еще и двусторонними), но зато у всех без исключения квартир был вид на Неву. А весь первый этаж занял мебельный магазин — и это был все-таки первый шаг к свободной планировке.

➧Следующие шаги в ту же сторону будут сделаны уже в офисных зданиях (Ленгипрогор, 1969, и НИИ судовой электротехники, 1974), технология получит широкое распространение в Англии и Франции, Чехословакии и Болгарии (в последней в начале 1970-х так возводили 25 % жилья). Питер же, хотя и был застрельщиком, отставал, причины чего критиковались в духе журнала «Фитиль»: «Видимо, у руководителей треста № 16 Главленинградстроя до сих пор не появился вкус к этому методу»[218]. Но были и более веские причины: во-первых, этот способ требовал высокой квалификации рабочих, во-вторых, более теплого климата — «позволяющего производить бетонирование перекрытий на открытом воздухе в течение всего года»[219]. Тем не менее к началу 1970-х в СССР построили порядка 30 таких зданий, прозревая за этой технологией уже не только экономию, но и возможность разнообразить фасады, отливая «разнообразные уступы, закругления, консоли (для балконов или эркеров)»: ужас монотонности вовсю давал себя знать. Кроме того, это было робкое движение навстречу монолиту, позволявшее при этом избежать его издержек (в частности — громоздкой опалубки), а также и к свободной планировке.

➧В борьбе с однообразием панельной застройки надо было оставаться в режиме экономии, а еще лучше ее и увеличивать. Разрешить обе задачи одним махом попытались домом с диагонально расположенными лестничными клетками, за какую идею еще с конца 1950-х бился архитектор Николай Сваричевский (чей отец был видным зодчим в Ташкенте, а мать приходилась сестрой Александру Керенскому). Такой же, как и его дядя, романтик, Сваричевский писал о возможностях использования в строительстве дирижаблей и верил в объемно-блочное домостроение. Под которое и сочинил свой метод. Идея была очень проста: если развернуть лестничную клетку под углом 45 градусов к осям дома, появляется возможность развивать его не в двух, а в трех направлениях. Примкнув к клетке третью секцию (которая уходит во двор), во-первых, увеличили на треть количество квартир на этаже, а во-вторых, сэкономили лифты, лестницы и мусоропроводы. А еще за счет этого в теле дома возникали эффектные вырезы, что придавало ему ритм. Прием этот имел прообразы в доходных домах (тогда его называли «многолучевой планировкой»): первыми идею дали два Мариана, Перетяткович и Лялевич, в конкурсе на доходный дом Перцова (1906), потом она возникает в доходном доме Бернштейна на 3-й линии Васильевского острова (1910), в доме Бассейного товарищества в 1912–1916 годах (Эрнест Виррих и Алексей Зазерский) и др.[220]

Первый же советский дом с диагонально расположенными клетками построили в 1970 году на Будапештской улице, 14, соединив его при этом с корпусом, где клетки были расположены по-старому — так, чтобы подчеркнуть разницу. Стык двух корпусов вызвал много вопросов[221], но он выглядит вполне эффектно и сегодня. Диагональная тема дала косые линии в интерьере: кухня и ванная получились пятиугольными, но все это было хорошо продумано и лишь обогатило пространство. Не говоря уж о том, что кухни стали больше (до 10 кв. м), получали их уже обставленными (доплачивая, правда, за это 193 рубля), ванна стала длиннее (1,7 м), появилось специальное место для стиральной машины, было много встроенных шкафов и антресолей, а в кухнях даже были спроектированы вытяжки (правда, как честно пишет пресса, установили лишь одну). Недостатки тоже были: например, «хлопушка» — перпендикулярно расположенные входные двери, длинноватые коридоры, странное маленькое окно в «однушках»[222]. Собирали дом из панелей серии 1ЛГ-602В, а этот вариант решили назвать серией «Д» (диагональ), и даже планировали возвести 30-этажное здание, соединив серию с другим прогрессивным подходом, выше уже описанным, — методом подъема этажей… Но в итоге первый дом так и остался единственным.

Дом с диагонально расположенными лестничными клетками на Будапештской улице, 14

План секции

➧Идея же трехлучевой планировки нашла себе продолжение в домах-трилистниках. Первыми такой проект представили Сергей Евдокимов, Олег Голынкин и Генрих Вланин еще в 1958 году на товарищеском конкурсе «Ленпроекта» на проект точечных домов[223]. За счет оригинальной планировки в квартирах было много света, ну а косая стена в кухне не казалась большим неудобством. Реализована же эта идея (практически с той же планировкой) была впервые в башнях-трилистниках, которые появились в начале 1970-х как дома-вставки, соединяющие типовые дома серий 1ЛГ-606В и 1ЛГ-502В (например, на проспекте Стачек). Но было ясно, что в таком виде они не используют свой пространственный потенциал, поэтому еще раз за идею взялись Владимир Попов, Абрам Кац и Наталия Шульц, построив три дома-трилистника (1975–1978). Два из них встали пропилеями на пересечении Гражданского и Северного проспектов, чем придали круглой площади некоторую головокружительность. О том, как важна была авторам форма, свидетельствуют воспоминания одного из них: «По проекту дома венчали барабаны-„короны“. Функции они не имели, но силуэт получался оригинальный. И только благодаря дружеским отношениям с Иваном Алексеевичем Терещенко, который был одним из руководителей главка, эти завершения появились. Хотя строители чертыхались: зачем, мол, это нужно»[224].

Дома-трилистники на перекрестке Гражданского и Северного проспектов. Конец 1970-х

С. Евдокимов, О. Голынкин, Г. Вланин. Проект 11-этажного дома. 1958

➧Бои с панельной пенальностью регулярно возобновлялись: в 1976 году на Купчинской улице, 30, корп. 3 построили первый в Ленинграде «дом-стакан» (архитектор А. Корнилова, инженер Л. Трусов) — общежитие фабрики «Рабочий». Всего «стаканов» будет 8, но только у первого такая сложная композиция: в высокий цилиндр (диаметром 27 м) врезана одноэтажная «шайба», где столовая с кухней (и еще много всего). Ассоциация с домом Константина Мельникова неизбежна, но как его дом был выстроен на излете авангарда, так и вообще круглая форма, к которой архитекторы регулярно обращаются, характерна для поздней фазы любого модернизма — грубо говоря, маньеристической.

Общежития на Будапештской улице. 1976

➧Но если западная архитектура 1960-х, преодолевшая мисовскую прямоугольность, движима к этой форме новыми техническими возможностями (в частности, монолитным железобетоном, из которого льют и «кукурузины» Марина-Сити в Чикаго, и «четыре цилиндра» BMW в Мюнхене, и жилые «карандаши» Дефанса), то питерские башни имеют лишь монолитный сердечник, а выложены из старого доброго кирпича. А главной деталью становится такой же старый добрый эркер — правда, треугольный, что в сочетании с круглым объемом создает, тем не менее, острое ощущение новизны. Смысл же формы — не в технологиях, а все в той же острой потребности разнообразить уныло прямоугольную среду контрастным цилиндром, который еще и «будет удачно вписываться в „шарнирах“ поворотов от одного планировочного направления к другому»[225]. Поэтому несколько раз «стаканы» ставили попарно.

➧Вокруг ствола с лифтовой шахтой идет кольцевой коридор, а этажи нарезаны на «лепестки» комнат, имеющих трапециевидный план. Стены при этом прямые, а, расширяясь от входа к окну, комната (16 кв. м) кажется шире и светлее. В эркер отлично встает обеденный стол, так что некоторых обитателей подобная эксцентричность плана даже радует: «Дом клёвый, потому что он нестандартный, — говорит один из них. — А в нестандартном жилье интереснее жить. То, что тут нет прямых углов, тоже влияет на восприятие мира. Мне кажется, это дает стимул мыслить неформатно»[226]. И уж совсем неформатно решили авторы проекта проблему вентшахты на крыше, пустив вкруг нее остекленную ротонду, где планировали разместить библиотеку (но разместилась парикмахерская).

Два «дома-стакана» в панораме Купчино

План квартиры, план типового этажа

➧Планировки жилых «стаканов» были почти идентичны, разве что в квартирах появились крохотные кухни (в общежитиях была одна общая на этаже) и санузел, в общагах гуманно разделенный на три части, совместился и скукожился. Но, конечно, жесткая заданность и невариативность планировки не делала «стаканы» оптимальным жилищем, приключения формы завершились в 1980 году, когда на проспекте Шаумяна построили последний цилиндр — Пенсионный центр (архитекторы В. Игнатов и В. Петров). У него почти такой же план, как и у самого первого «стакана», но из двух полуцилиндров, что интереснее как форма, но хуже по деталям — тут довольно заурядные окна и балконы, не чета тем эркерам.

Дом с мастерскими художников на проспекте КИМа, 30. 1962

➧Другим вариантом борьбы за свет были дома с мастерскими художников. Таких в Ленинграде было как ни в одном другом городе Союза (при этом прославился город, скорее, теми, у кого мастерских не было вовсе). Кое-где о мастерских можно догадаться по нестандартным окнам верхних этажей, но ничего принципиального в облик дома это не привносит: таковы «Дворянское гнездо» (где они еще и обращены во двор^{15}) или дом на канале Грибоедова, 124 (где они выглядят просто как надстройка). А вот уже два парных дома на набережной Чёрной речки гордо несут свои аттики с огромными остекленными вертикалями как логическое завершение композиции. В том же стилистическом ключе решен и дом на Песочной набережной, 16 (архитектор А. Лапиров, 1961–1963), чья структура более сложная, но менее удачная, а особенно неловко выглядят выступы скульптурных мастерских первого этажа, словно бы тщащиеся уловить побольше питерского солнца. Впрочем, этот дом — настоящий царский подарок художникам от власти: помимо 90 мастерских, здесь есть и 56 квартир для художников.

➧Самыми же интересными объектами оказываются дома, где мастерские наросли на стандартных объемах, но за счет изобретательности зодчих радикально их преобразили. Это дом на проспекте КИМа, 30 (архитекторы С. Эстрин, Е. Полторацкий, А. Вланина, 1962), где студии так удачно увенчали ризалиты с остекленными разлетающимися крыльями, что весь дом как бы приподнялся и потянулся к солнцу и свету. Или знаменитые дома на Московском проспекте, 205 и 220 (архитекторы С. Сперанский, Е. Владимирова, В. Исаева, 1963–1965), где «телевизоры» мастерских лихо врезаны в простые объемы, по четыре раза на двух домах, стоящих друг напротив друга. «Мансарда сползла», — шутили коллеги, а можно было бы сказать, что «витрина взлетела»: не только потому, что низ и верх дома перекликаются, но и потому, что витражи мастерских наклонены — как ленинградские витрины. Интересно, что идея разбить пластины домов на этом месте четырьмя выступающими элементами появилась еще в 1953 году в проекте Владимира Витмана (ученика Леонтия Бенуа в Академии художеств), но там это были ризалиты, увенчанные высокими портиками. Сперанский знал этот проект, и характерно, как он не сразу решается разорвать верх и низ дома, а тянет (в эскизах) от мастерских к витринам магазинов вертикальные ограждения балконов (не очень нужные функционально). От этой-то версии и остаются «маленькие балкончики, прильнувшие к большим объемам мастерских», о необходимости которых «можно спорить»[227]. Спорить стоило бы о банальности планировок (и о том, что художники не имели при мастерских ни кухни, ни душа), но у этих домов вообще слишком великая задача, чтобы думать о таких пустяках: их миссия — быть «пропилеями» к площади Победы. Потом Сперанский воздвигнет рядом еще более высокие пропилеи, уже 22-этажные, но они не породят такой мощный ансамбль, своей агрессивной симметрией напоминающий, конечно же, улицу Зодчего Росси.