АРХИТЕКТОРЫ В. БЕЛОВ, А. ЛЕЙМАН, А. ГОВОРКОВСКИЙ

ХУДОЖНИК С. КОВАЛЕНКОВ

ПЕТРОВСКАЯ НАБЕРЕЖНАЯ, 4

ГОРЬКОВСКАЯ

Элегантная пластина с окнами в пол скрывает не только свой возраст, но и целый элитный дом

Сегодня название этого дома можно принять за риэлтерский ход, но отражает оно (уже еле слышное) саркастическое отношение советского народа к тем, кто в обществе равных был равнее других, — к новой советской «знати», которую составили выдающиеся деятели искусства и высшие сливки номенклатуры. Юмор этого прозвища еще и в том, что никакими привычными атрибутами богатого жилья этот дом не обладал. Ни колонн, ни арок — плоская серая пластина. И если спереди он хотя бы облицован бетонными плитами, то со двора это ангобированный кирпич (пустотелый красный, покрытый белой глиной перед обжигом). Да еще и задворки гастронома. Правда, очень хорошего. «Мама приносила продавцам билеты на концерты и в театры, а они ей — хороший шмат мяса»[152], — вспоминает дочь композитора Андрея Петрова, которому квартиру в этом доме выделил лично первый секретарь обкома партии.

➧Тема классового расслоения была мучительной для советской власти, категорически отрицавшей его наличие. А именно в квартирном вопросе он проявлялся ярче всего: ну не может главный режиссер БДТ жить в хрущобе на отшибе. Но как это было объяснить живущим в той самой хрущобе? Поэтому приходилось эту проблему прятать, пока она не вылезала на волне очередной оттепели или перестройки. Каждый всплеск социального романтизма (20-е, 60-е, начало 90-х) ознаменовывался попытками гордиев узел социализма разрубить: то экспроприацией жилья, то хрущёвками, то отдачей квартир в частную собственность. На которой социализм и закончился, а для богатых домов появилось сладкое слово «элитный».

Е. Левинсон, И. Фомин. Проект отеля «Интурист». 1931

➧Но оттепель еще верит в равенство и братство (а точнее, жестоко ошибается, ратуя за «возвращение к ленинским нормам и принципам»), поэтому пытается имущественное неравенство стушевать. И этот дом — образец отменно замаскированной элитности. Впрочем, и необходимость придания ему скромного облика формулировалась иначе — сугубо как градостроительная. «Надо ли говорить о сложности задачи, возникшей перед архитекторами», которые блестяще с ней справились, создав «дом-кулису, на фоне которого домик Петра I и сквер смотрятся как старинная картина, обрамленная скромной рамой»[153]. Тут, правда, уже есть натяжка: домик Петра еще с 1844 года спрятан в футляр, который сам по себе никакого интереса не представляет. Не говоря уж о бурно разросшемся скверике, в котором он просто утонул.

➧В противоречие с пестуемой темой «задника» входит и тот факт, что это — фрагмент важной набережной (слева — Петропавловка, справа — «Аврора»), находящийся при этом на самом широком участке Невы. То есть домик Петра от Летнего сада (который ровно напротив) неразличим, а набережной надо придать парадность, причем такую, чтобы с того берега ощущалась. Задача эта стоит еще с 1931 года, когда объявляется конкурс на гостиницу «Интурист», который выигрывают Евгений Левинсон и Игорь Фомин. Сначала их проект конструктивистский, потом он плавно матереет, становясь постконструктивистским (оставаясь прекрасным), но в 1936 году строительство замораживают, после чего все радикально меняют и достраивается здание уже как «Дом военморов» — кислый образец ранней сталинской неоклассики.

➧Авторы здания честно перековались, но задачу по преображению набережной провалили. Мыслившееся как сугубо горизонтальная композиция (вытянутые объемы, ленточное остекление, прозрачный ресторан на ножках), от перевода всех элементов в вертикальный регистр здание сильно проиграло, а растянутые во весь фасад колонны лишь подчеркнули недостаточность его высоты. Поэтому очевидно, что следующая попытка возвеличить набережную требует как минимум большого объема. Ради этого решено пожертвовать даже целой улицей — Петровской, которая продолжала Пеньковую, выводя к Троицкой площади. Ее просто отменили, заменив внутридворовыми проездами, а тихую Мичуринскую, бывшую Малую Дворянскую (давшую второй повод к названию нашего дома), пропустили сквозь его арку.

Первая версия дома на Петровской набережной. 1963

Общий вид с Невы. 1970

➧Знаменательно, что архитектура этой переходной эпохи часто наследует предыдущей — постконструктивизму. В первой редакции дома трудно не узнать вторую версию «Интуриста»: та же мощная горизонталь, та же четкая сетка глубоко утопленных окон, такой же карниз, как бы отдельно парящий, то же остекление стилобата. Потом, правда, проект упрощается: сетка теряет свою графичность, а карниз прилипает к телу дома. При этом его все равно приходится оправдывать: «Венчающая часть нового здания с фризом и простым карнизом не кажется анахронизмом»[154], — пишет архитектор М. Чернов в 1970 году. Впрочем, к этому времени все опять меняется, карниз снова начинает казаться актуальным, а главный художник города В. Петров пишет слова, которые недавно еще страшно было произнести. «К глубочайшему нашему сожалению… современная индустриальная архитектура… утратила характерные, традиционные национальные черты»[155], — среди которых он выделяет «цвет, а с ним и материал… Бесцветность и однообразие объявляются „стилем благородной сдержанности“»[156], а единственным позитивным примером Петров называет подглазурную роспись ниш гастронома «Петровский».

➧Эта работа Сергея Коваленкова шутливо и грациозно изображает русско-голландские деловые, культурные и даже амурные связи. Выполненная в стилистике голландского фаянса XVII века, привычной в России в качестве изразцов, она логично тяготеет к интерьеру, оформляя входы в гастроном. То есть она настолько заглублена, что считать ее элементом фасада затруднительно — как, впрочем, многие образцы застенчивой ленинградской «монументалки». Но зато она была гениальным экспортным пиаром, служа рекламной приманкой для иностранцев, которых «Интурист» автобусами разгружал у домика Петра.

План секции

С. Коваленков. Роспись ниши магазина

➧А вот что здесь совсем незаметно, так это балконы. Лишить такой огромный жилой дом балконов было смелым шагом, каковой объяснялся все той же задачей «скромного задника». Впрочем, эту инновацию компенсирует другая — «французские балконы». Окна в пол уже появлялись изредка — то в «ажурном» доме Блохина/Бурова, то в полукруглом доме Гурьева/Фромзеля, но вообще считались буржуйской блажью, нездоровым эксгибиционизмом, не говоря уж о лишнем расходе энергии в суровом климате. Но лишать людей (тем более — лучших) такого вида тоже было бы преступлением. Другим поводом к эксперименту было то, что дом вставал во второй линии, за сквериком, а значит, частная жизнь оставалась неприкосновенной. Наконец, надо было как-то компенсировать упавшую — по сравнению с прежними «элитными» домами — высоту потолков: а она здесь всего 2,7 м.

➧Вопрос о высоте потолков (как и о карнизе) становится для советской архитектуры ключевым на каждом ее переходном этапе. Живущий по соседству — в Доме политкаторжан — герой фильма Фридриха Эрмлера «Неоконченная повесть», прикованный к постели инженер-конструктор, гневно обрушивается на студентов именно за низкие потолки. И хотя речь в фильме идет о кораблях, всем понятно, на что намекает автор. «Нет, дорогие мои проектировщики, не этого я ждал от вас! Я надеялся на творческое, самостоятельное осмысление проекта! Кому же и пересматривать сложившиеся формы, как не вам? Какую высоту жилых помещений вы запроектировали?» Услышав в ответ, что высота 2,2 метра, продолжает кипятиться: «А как вы думаете, Володя, удобно жить в таком помещении?» Студенты растерянно блеют, что «неудобно, но это же общепринятые нормы, международные» и что «в ваших проектах такая же высота, Юрий Сергеевич!»

➧Последний аргумент точно описывает ужас и недоумение советских архитекторов, когда с них строго спросили за «излишества», лишив даже госпремий, но кто же эти излишества и заказывал (и кто же эти госпремии выдавал), как не родная партия? Но при этом гневается герой Сергея Бондарчука вовсе не на излишества, а, наоборот, на убожества. И можно было бы подумать, что это смелая критика хрущёвской архитектуры, но фильм вышел на экраны 17 октября 1955 года — за три недели до постановления «Об устранении излишеств в проектировании и строительстве». Конечно, первую свою речь с критикой оных Хрущёв произнес еще 7 декабря 1954 года, но за неполный год никаких серьезных изменений, давших бы повод к гневу героя, произойти еще не могло. То есть отражает фильм подспудную борьбу идей в архитектуре (автор сценария Константин Исаев сам был конструктором), но самое смешное, что в финале фильма выздоровевший герой выходит на балкон с тем самым роскошным видом, который открывается и из нашего дома, но в реальности такого балкона не было, это специально сооруженная декорация.

Кадр из фильма Ф. Эрмлера «Неоконченная повесть». 1955

➧От отсутствия балконов жители серьезно страдали, дочь Андрея Петрова вспоминает, что «иногда родители брали маленький столик на колесиках, бутылочку, закусочку, выходили на набережную и очень уютно там устраивались»[157]. При этом их квартира была 4-комнатной: такие решили сделать в последний момент лишь в центральном подъезде — для самых достойных. Поэтому же в них появились огромные кухни и два туалета, что было уже вопиющей роскошью. Основную же массу составляли двух— (41), трех— (63) и даже однокомнатные квартиры (10), а верхний этаж занимали мастерские художников. При этом вся планировочная сетка построена на едином модуле (5,6 × 3 м), что давало мощную рационализацию строительства, а спасали такие глубокие и темные пеналы комнат все те же окна в пол.

Интерьер

➧При этом состоят сами окна из двух створок, состыкованных под тупым углом, то есть они еще и придают фасаду определенную пластику. Окна, правда, утоплены в стену, но это не мешает вибрировать поверхности стены. «В дополнение под карнизом пущена своеобразная альтернатива фризу — полоса керамических узких плиток, — пишет петербургский искусствовед Ксения Малич. — Все эти приемы сообщают рисунку фасада особую элегантность, дают дополнительную светотеневую моделировку, спасая от монотонности и однообразия, на которое обречен вытянутый в строчку многоквартирный современный дом»[158].

Это чуть более патриотичное, чем объективное, описание относится не только к фасаду этого дома, но и ко всей той печально-однообразной жизни, которой жил Ленинград 70-х и которую так саркастично запечатлел Георгий Данелия в «Осеннем марафоне». Музыка к которому была написана именно в этом доме.