АРХИТЕКТОР В. ВАСИЛЬКОВСКИЙ
ПРОЕКТНАЯ ОРГАНИЗАЦИЯ УКРПРОЕКТСТАЛЬКОНСТРУКЦИЯ
УЛИЦА АКАДЕМИКА ПАВЛОВА, 3
ПЕТРОГРАДСКАЯ, ЧЁРНАЯ РЕЧКА
Вечная проблема: сначала все боятся, что новое будет спорить со старым и испортит священную «небесную линию» Петербурга, а потом огорчаются, что упустили шанс дать городу вертикальный акцент
В 1937 году Эжен Фрейсине, прославившийся мостами и ангарами из предварительно напряженного железобетона, проектирует для Всемирной выставки «Маяк мира» — башню высотой 700 метров. Новый символ Парижа будет в два с лишним раза выше Эйфелевой башни, но главное даже не то, что на отметке 500 метров расположится ресторан на 2000 человек, а то, что под ним — гараж на 500 машин, куда вокруг башни по спирали ведет двухполосная рампа! Дорогой проект (2,5 млн долларов) не был реализован. В 1931 году архитектор Сергей Васильковский, сосланный в Усть-Вым, строит дорогу на Ухту (где надеялись найти нефть) и проектирует на трассе новаторский мост, где «применен метод Фрейсине»[98], как пишет его сын Владимир. Наконец, в начале 1960-х годов уже Васильковский-младший возводит в Ленинграде телебашню, о которой инженер М. Александрова напишет так: «Построенная несколько позже Токийской, наша ленинградская отличается от Эйфелевой и Токийской не только очевидными эстетическими достоинствами, но и весьма высокой экономичностью: она легче Эйфелевой более чем в шесть раз!»[99]
Э. Фрейсине. Проект «Маяка мира» в Париже. 1937
➧В этой крохотной цитате есть советская гордость и петербургское предубеждение (а также чувства, заметно затмевающие разум). Во-первых, извечное сомнение в том, что вертикали нужны Ленинграду: в нем не говорится, что башня на 4 метра выше Эйфелевой (хотя в честолюбивую «гонку небоскребов» Советский Союз бросился еще со Дворцом советов). Во-вторых, характерная для советской печати гордыня: может, в мире чистогана что-то выше и больше, но зато у нас красивее (при этом последнее утверждение никак не доказывается). Наконец, это еще и очень специфическое советское понимание экономии: да, металла на башню пошло меньше, но при этом не учитывается, что производились конструкции на Днепропетровском заводе (а лифты — на Карачаровском в Москве), то есть требовали долгой транспортировки к месту назначения.
➧Облегчение башни было не столько задачей экономии, сколько проблемой места: в заболоченный берег Аптекарского острова пришлось вбить 250 железобетонных свай длиной 24 метра, а по ним залить еще 1500 куб. м бетона ростверка. Забавно, что эти огромные цифры озвучиваются в победных реляциях не менее гордо, чем цифры экономии: башня действительно весила всего 1200 тонн, тогда как Эйфелева — 7000. При этом сравнение с парижской красоткой не вполне релевантно: та все-таки собиралась из клепаного проката, а наша варилась из пустотелых стержней. При этом сначала стержни все-таки скрепляли болтовыми соединениями (уже совсем без болтов в 1973 году будет собрана Киевская телебашня), а только потом приваривали — в результате монтировали башню почти два года. А испустила она свой первый сигнал 23 февраля 1963 года.
Разрез по верхней секции
Башня в процессе монтажа
➧Сравнение же с Токийской башней, возводившейся в те же годы, еще обиднее. Бурно возрождающаяся Япония смело брала у мира все лучшее, но также смело это модифицировала. Взяв за основу силуэт Эйфелевой башни, но выполнив его в более тонких конструкциях, архитектор Татю Найто получил элегантную ажурную вещь, а, покрасив ее в красный и белый цвета, ловко скрыл мощный ствол. Навершие же башни позаимствовано у Эмпайр-стейт-билдинга — и этим ловким сопряжением двух самых высоких сооружений мира можно только восхититься. Но советские архитекторы не могли позволить себе такого беспринципного космополитизма, а в качестве локального образца была только Шуховская башня. Но та не имеет никакой начинки и может рисовать в небе красивые узоры, так удачно легшие в объектив Александра Родченко.
Телебашня в Токио. 1957
К. Мельников. Конкурсный проект памятника Христофору Колумбу в Санто-Доминго. 1931
➧Здесь же функционал был гораздо серьезнее — его оформление и вызвало основные нарекания. И в первую очередь — уширение, расположенное на высоте 187–200 метров, где разместились машинное отделение и служебные помещения. Такие уширения есть почти во всех телебашнях, но его форма — перевернутая пирамида («рюмка» или «стакан», как фамильярно называли ее инженеры) — как бы тормозила или даже опрокидывала смелый взлет башни. Впрочем, это вопрос восприятия, примерно как стакан, который наполовину то ли полон, то ли пуст. Так, похожая рюмка в мельниковском проекте памятника Колумбу (1931) новаторски рвется ввысь, а Андрею Иконникову кажется, что башня «не очень органично вошла в силуэт города именно из-за предвзятого „традиционализма“ композиции. Башня усложнена и измельчена (не без оглядки на такое сооружение, как Эйфелева башня) и очень проигрывает из-за этого при сравнении с лаконичной смелостью силуэтов шпилей Адмиралтейства и Петропавловского собора»[100].
➧Это сравнение сложного технического организма со шпилями так же некорректно, как и предыдущие сопоставления, но весь этот ворох натяжек лишь отражает ту мечту о чем-то новом и прекрасном, что, наконец, затмит все ужасы войны, блокады, репрессий — и ответом на что у Хрущёва был космос. И пронзающая облака башня ему, казалось, должна бы соответствовать, и так же объединять советский народ гордостью за покорение неба. Поэтому досаду вызвал тот факт, что башню, невзирая на ее рост, не отовсюду видно — что формулировалось как ошибочный выбор места: «Не учли ее градообразующей роли… построена на узком прибрежном участке, не имеющем перспектив развития, в окружении случайной застройки»[101].
В. Вильнер. Строительство моста. 1974
➧Изначально башню действительно думали строить в другом месте — но тоже без особых «перспектив развития» и посреди «случайной застройки» — на том же участке, где строился телецентр и где уже стояла первая ленинградская телевышка высотой 121 метр, построенная в 1938 году. Но там места не хватало — и новую башню поставили в 660 метрах, однако так, чтобы в кадр с телецентром она бы все же попадала. То есть один ансамбль был продуман — и его вполне хватило, чтобы создать медийный образ. Другие же ансамбли казалось важнее не испортить. Поэтому башня предельно прозрачна, легка и воздушна. Впрочем, тогда телебашни и не мыслились как шедевры архитектуры, а это вообще была первая в СССР телебашня — не телевышка, как прежде.
➧Это уже потом города почувствуют за телебашнями шанс для создания знаковых сооружений (а также и коммерческий потенциал, эксплуатирующий извечную страсть людей забраться куда повыше) и начнут изощряться в их оформлении: лепя к ним «летающие тарелки» (Торонто, 1976) или нанизывая на них шары (Берлин, 1969), элегантно отставляя ножки опор (Рига, 1986) или, наоборот, мощно их раздвигая (Ташкент, 1985), а то и в узел завязывая (Барселона, 1992) или запуская по стволам ползающих детей (Прага, 1992). А такие же опрокинутые «стаканы», как в питерской, появятся во многих телебашнях мира: в Куала-Лумпур, Дюссельдорфе, Макао, Тегеране — и никому не будут казаться «предвзято традиционными».
Силуэты телевизионных башен. 1968
➧Поэтому совсем не в «наследники», а в «провозвестники» следует записать Владимира Васильковского. И неслучайно именно он был призван осмыслить башню как художественное явление. Человек возрожденческого масштаба, «Леонардо из мухи», он построил пять мостов, несколько домов, делал памятники и надгробия, рисовал и писал, стал основателем школы ленинградской керамики. При этом во всех своих ипостасях Васильковский оставался прежде всего рисовальщиком — и как мосты его прекрасны своими графическими узорами, так и башня должна была быть грациозной, элегантной, эфемерной (недаром в эскизах Васильковского ствол с шахтами лифтов почти незаметен). Но он и сам честно признавался, что «изобразительное начало всегда занимало меня больше, чем построение предмета»[102], поэтому киевские инженеры железной рукою это начало выправили, а ствол покрасили в красный и белый цвета — перетянув тем самым акцент на него. В итоге автор не любил признаваться в своем авторстве.
➧Любопытно, что тем же инженерам будет поручен и проект Останкинской телебашни. Но тут московский инженер Николай Никитин сумеет убедить-таки Министерство связи, что делать квадратную стальную мачту на растяжках не современно, а башня из предварительно напряженного железобетона будет и красивее, и экономичнее. Здесь, правда, предварительно напряженным будет не только сам железобетон, но и 300-метровые канаты — что позволит сделать ствол башни тонким, а уширению с рестораном — стать ярким ему контрастом. И уже эта башня станет символом не только города и эпохи, а и всего ХХ века — недаром ее изображение тиражируется на сувенирах до сих пор.
➧А питерская башня в большие авторитеты не выбилась, а в 2017 году еще и уступила звание самого высокого объекта города злобной сосуле «Лахта-центра». Впрочем, более обидным щелчком было то, что башню не взяли во Всемирную федерацию высотных башен — по причине ее закрытости от публики. Смотровая площадка работала на ней недолго, впрочем, башня на это и не была рассчитана: два ее лифта способны принять лишь 6 человек. Да и питерский климат здорово расшатал здоровье красавицы, коррозия изрядно поела металл, в 2010-е годы башню пришлось серьезно ремонтировать. Но, когда 13 мая 2013 года в башню ударила молния, она вышла из строя всего на 9 минут.
Кадр из фильма И. Авербаха «Монолог». 1972
➧Потом на ней замерцали огоньки — и башня немного приблизилась к «Маяку» Фрейсине, но затем подсветку «рюмки» сделали красно-сине-белой, чтобы никто не забывал, что в первую очередь башня — это инструмент пропаганды. Поэтому увидеть ее как символ межчеловеческой коммуникации мог только такой романтик, как Илья Авербах, в «Монологе» (1972) которого башня появляется в последних кадрах, где мучительно ссорящиеся дед и внучка (Михаил Глузский и Марина Неёлова) наконец обретают друг друга.