АРХИТЕКТОРЫ Н. БАРАНОВ, Я. ЛУКИН, П. АШАСТИН

ИНЖЕНЕР И. РЫБИН

ПЛОЩАДЬ ЛЕНИНА, 6

ПЛОЩАДЬ ЛЕНИНА

Хотя в контексте площади здание выглядит современно, все оно — совокупный продукт сталинской архитектуры, петербургских традиций и поклонения Ленину

Странный образ Финляндского вокзала — очень длинное здание с очень высоким шпилем — проще всего списать на то, что оно попало на слом эпох, в процессе проектирования радикально поменялось и в итоге утратило все замысленное величие. Как и предлагает сделать его автор Николай Баранов:

«Только после возвращения в Ленинград в 1954 году мне… удалось добиться пересмотра неудачного проекта, но фундаменты уже были заложены, и они могли выдержать вес башни на пятьдесят метров ниже запроектированной ранее… Это не могло не ухудшить архитектурный облик площади»[63].

Памятник Ленину на старом месте у входа в вокзал

Н. Баранов. Проект Финляндского вокзала. 1949

➧Действительно, изначальный проект был куда более цельным и выразительным. Но беда не в том, что «мы лишились настоящих „высоток“»[64], как пишет петербургский краевед Михаил Крайнов.

А в том, что это была возгонка величия на пустом месте: пригородный вокзал пытались превратить в Адмиралтейство, привокзальную площадь — в Сенатскую, и все это лишь потому, что 3 апреля 1917 года именно тут Ленин сошел с поезда, взошел на броневик и поезд русской истории пошел под откос.

➧Был ли на самом деле броневик (или только автомобиль), сжимал ли Ильич в руке кепку (или все-таки шляпу) и были ли при этом сотни тысяч встречающих (или только тысяча) — в любом случае мифологизация началась сразу после смерти Ленина. Конкурс на памятник проходит летом 1925 года, броневик фигурирует почти у всех, а в проекте Ивана Фомина и Матвея Манизера он встает на дыбы, гарцуя на своем валуне как на Гром-камне.

Намек очевиден, герою нужна лошадь, но еще лучше — площадь.

Необходимость реорганизации окрестной территории видят все архитекторы: и Фомин, и Владимир Щуко, и Ной Троцкий, и Иосиф Лангбард. В итоге между вокзалом и рекой прокладывается аллея (еще не площадь) Ленина, и именно по ее оси встает в 1926 году памятник.

➧Воспользовавшись броневиком как поводом, авторы постамента превратили его в динамичный архитектон, который удачно символизировал тектонические сдвиги, рожденные революцией. Самый эффектный из всех постаментов, что знала советская лениниана, он позволил памятнику стать символом города и спустя четверть века попал на аверс медали «В память 250-летия Ленинграда». На реверсе которой — другое творение Щуко и Гельфрейха: пропилеи Смольного. Эта медаль прекрасно отражает два начала советской архитектуры Ленинграда, модернистское и классическое, а сами пропилеи (символично, что это первая в городе постройка после 1917 года) закладывают ключевые принципы второго начала: традиционность, симметричность, горизонтальность. Именно на этих принципах и будет сформирован ансамбль будущей площади Ленина.

А. Гинцберг. Проект реконструкции площади

Площадь Ленина. 1974

➧Правда, первое новое здание на ней — универмаг Якова Рубанчика — пытается задать иной масштаб и иной дух, но его строительство прерывает война, а потом дом доделывает другой зодчий, из универмага он превращается в отраслевой НИИ, фасады его становятся менее прозрачными и более тяжелыми. А первый серьезный проект реконструкции площади в 1944 году делает Александр Гинцберг: вокзал разворачивается главным фасадом к реке, но отступает от улицы Комсомола, за счет чего между ними образуется привокзальная площадь, а все пространство от улицы до Невы превращается в парк.

При этом дома с восточной стороны парка у Гинцберга решены довольно сдержанно — в такт противоположной стороне, которую занимает комплекс артиллерийской академии Александра Штауберта (1827).

➧Но триумф победы взвинчивает градус пафоса. В 1946 году проходит закрытый конкурс на реконструкцию территории, который логично выигрывает главный архитектор города Николай Баранов. И он (вместе с Михаилом Русаковым) делает уже именно площадь, и не просто следует духу места, но задает ему совершенно новый парадный образ, снабжая портиками на уровне третьего и четвертого этажей все дома вокруг площади — как новые, так и старые. Статус площади растет еще и потому, что на углу с набережной появляется здание Калининского райсовета, а какой же райсовет без портика. Это крепкий образец провинциальной сталинской неоклассики, и хотя Баранов не решается скруглить его угол, но венчает здание круглым бельведером. Все это — учитывая обращенность пространства к Неве — означает, что Баранов творит собственную Сенатскую площадь.

➧За этим есть даже некая легитимность: здание академии Русаков под началом Баранова серьезно перестраивает, добавляя скромному созданию Штауберта монументальности, — каковую задачу в свое время решал и Штауберт, под началом Карла Росси перестраивая здание Сената на Сенатской. А о том, что «простертая на реку рука вождя пролетариата явится мощным контрастом памятнику Ленина. 1944 Петра на бывшей Сенатской площади»[65], сказал еще Щуко в 1925 году. Но завороженность прообразом заставляет не только памятник Ленину помыслить как Медного всадника (в октябре 1945 года его передвигают в центр новой площади), но и новое здание вокзала рассматривать как Исаакиевский собор. При этом оба они мелковаты («„эра“ эта проходила в двери, даже головой не задевая о косяк»), поэтому под Ленина приходится насыпать дополнительный холм, а шпиль вокзала Баранов будет тянуть на высоту Исаакия — под 100 метров. Само же здание приходится разгонять до 4 этажей, в результате половину его объема должен занять циклопических размеров зал ожидания, а по всему периметру зала и на половину высоты тянутся росписи.

➧Башня вокзала в первых эскизах Баранова похожа на башни вокзалов начала ХХ века, но стоит строго по центру, этим напоминая уже ратуши Северной Европы. То есть она не про динамику свободного передвижения, а про стабильность, центричность и покойность. Но тут начинается борьба с космополитизмом, и этот слишком иностранный образ становится неудобен. Однако чтобы «добить» до Невы (а до нее четверть километра), вокзалу остро нужен высотный акцент. При этом само здание — сильно вытянутое, потому что площадь получилась широкая: ее восточную границу определил дом XIX века на углу улицы Комсомола и тупика Комсомола. И тут Баранова осеняет: Адмиралтейство!

А. Захаров. Адмиралтейство.

1806–1823

Мало того что русское (и зодчий был не итальянец), так еще и апробированное центром: в 1937 году похожее завершение получает столичный Речной вокзал — для Москвы практически Адмиралтейство. Кроме того, до революции рельсы шли до самой Невы, соединяя грузовую ветку дороги с пристанью, где осуществлялась перегрузка товара с земли на воду и обратно, — то есть морская тема вполне законна.

➧Но, раскрывая вокзал лицом к реке, то есть как бы возвращая Адмиралтейство Неве, авторы игнорируют тот факт, что у захаровского шедевра нет речного фасада, и то, что его городской фасад не предполагает площади, и что он вообще живет не на земле, а в пространстве — «воде и небу брат», как сказал Мандельштам. Адмиралтейство держит весь город, на что и заточено, но никак не близлежащую территорию, которая и площадью-то никогда не была; поэтому и вблизи оно предстает скорее проездной башней. Его функция — скорее прагматическая (ориентир, маяк), чем парадно-представительская.

Но за Финляндским вокзалом простираются унылые промзоны и никакой «Выборгский трезубец» тут не соорудишь. Тогда как задача оформления новой площади, наоборот, насущна.

➧Ну или условно насущна — в рамках сталинского градостроительства. Потому что проекты 1925 года пытались решить реальные проблемы: повысить связность, доступность, улучшить комфорт, гигиену; видели необходимость Боткинской прорезки… Здесь же речь идет только о создании парадного ансамбля. А точнее — целого «созвездия ансамблей», которые Баранов вдохновенно тянет вдоль Невы, а потом и по берегу моря, каждый снабжая высотной доминантой… При этом градообразующее значение (площадь как центр некой территории), функциональное (площадь как рынок или агора), транспортное (площадь как распределитель потоков) везде отступает на второй план перед ее ритуальным значением.

Н. Баранов. Проект Финляндского вокзала. 1946

Н. Баранов. Проект Финляндского вокзала.

Разрезы. 1949

➧Но и с этим есть проблема. Сенатская площадь — площадь проигравшей революции. Сооружая новую Сенатскую, логично творить ее как площадь революции победившей. Но за 30 лет революция так закоснела и зажирела, что бестрепетно воспроизводит формы империи, с которой, казалось бы, и сражалась. И если бы унтер-офицер Филимонов (фильм Фридриха Эрмлера «Обломок империи») вышел из Финляндского вокзала не в 1928-м, а в 1958 году, он так же бы почесал голову перед памятником Ленину, но в целом город бы признал. Недаром в качестве символа нового Ленинграда Эрмлер вынужден снимать шедевр харьковского конструктивизма — Госпром Сергея Серафимова…

➧Казалось бы, на обломках сталинской империи логично возвести что-то такое же новое, смелое, дерзкое. Но крах барановской высотки происходит не в рамках хрущёвской борьбы с излишествами, а гораздо раньше — из-за «Ленинградского дела». Баранов попал под его каток, был исключен из партии и выслан в Туркмению. Что тоже символично: если принять за главную причину «Дела» возвышение в Политбюро ждановской группировки и желание москвичей «окоротить» питерских, то и уничтожение первой ленинградской сталинской высотки выглядит логично. Почти как удар молнии в Меншикову башню.

Проект Финляндского вокзала. 1953

➧Молнии, впрочем, пошли косяком: не взметнулась гостиница «Россия», не выросли высотки вдоль Московского проспекта и на месте будущего СКК, не вознесся выше Александрийского столпа дом на Сенной. Но если «Россию» сам же ее автор, Борис Журавлёв, смиренно перерабатывает в модернистский параллелепипед, то здесь новые авторы тщатся сохранить исходный замысел Баранова. Колонны превращаются в пилоны, между ними возникают широкие остекленные простенки (то есть основная часть здания обретает вид, близкий к окончательному), а вместо башни появляется фронтон. И в этой версии — эдакий пассаж, прикрытый ордерной декорацией, — здание выглядит даже и органично. Строительство началось, но в 1954 году Баранов возвращается из ссылки и пробует все отыграть назад.

Финляндский вокзал. 1963

Но поздно: Хрущёв начинает борьбу с излишествами, а кроме того, в здание решено встроить наземный павильон станции метро, поэтому фундаменты его рассчитаны теперь уже совсем на иную нагрузку.

➧Баранову удается приподнять верхнюю отметку фасада на 4 метра, но это именно что аттик, декорация: никакого помещения за ней нет. Оно и в аттик-то превращается именно потому, что тянуть остекление выше — бессмысленно, освещать уже нечего. Но Баранов упрямо тащит интерколумнии вверх, и пустоту наверху приходится заполнять (спустя 5 лет после завершения строительства) барельефами, которые оказываются в роли десюдепортов, нависая чугунной тяжестью над остекленными простенками. Башня возвращается, но это уже не логичное продолжение здания, а случайная надстройка. Изрядно дематериализованная, она являет собою полупрозрачный каркас с ребристым остеклением и огромными часами. Шпиль, невыносимо длинный и тонкий (да и не шпиль, так — флагшток, антенна), бессильно царапает небо и довершает нелепость целого.

➧Но главная беда в том, что вся эта вымученная архитектура никак не помогла решить реальные проблемы: широкой улицей Комсомола вокзал оторван от площади Ленина, та не стала привокзальной, чтобы помочь разгрузить потоки, но и в парк тоже не превратилась, потому что вокруг Ленина нужна церемониальная пустота… А чтобы попасть в метро, прибывающим нужно выбираться с платформ подземными туннелями, потому что новое здание рассчитано только на убывающих[66]. При этом его главное внутреннее пространство огромно. В центре — скамейки зала ожидания, по стенам — 32 кассы, но вообще это 10 000 куб. м пустоты. Тем не менее, уже через 20 лет вокзал приходится снова расширять, возводя новое здание вдоль Боткинской улицы.

Главный зал. План

Главный зал. 1960

Главный зал. Начало 1960-х

➧Конечно, пустотой можно попенять и нью-йоркскому вокзалу Grand Central, но там это именно что главная площадь, вокруг которой на всех уровнях бурлит жизнь. А здесь она лишь на уровне касс, да и что, кроме них и киоска с газетами и газировкой, нужно дачнику? Ведь, кроме как на дачи (да в Хельсинки) отсюда никуда не уедешь. Но этот вокзал строится как совершенно новый в мировой типологии вид — как мемориальный вокзал. Поэтому пустота его священна, пространство храмоподобно, а появление в перекрытии окулюса лишний раз это подтверждает. И сам парящий купол, словно бы привязанный за четыре угла как косыночка, создает настроение приподнятости — пусть это и не полноценное возвышение, как в храме, а лишь дачное такое подпрыгивание.

Вид вокзала со стороны путей

Старое здание Финляндского вокзала. 1970-е

Инженерное решение купола-оболочки, кстати, весьма прогрессивно: это пологий свод из армоцемента (такой же, как в новых ленинградских рынках^{6}), приподнятый над стенами так, что свет льется через люкарны. Вполне авангардно сделана и схема движения поездов: на огромную стену красного цвета наклеены никелированные ниточки дорог. Интересно, что в интерьере аэропорта Пулково (1951) уже был похожий ход, но там, на красной стене, именно что карта — картина, имитирующая карту бумажную, даже и с загнутыми краями. То есть между человеком и территорией — документ, официозная прокладка. А тут рельсы бегут непосредственно по стене, делая пространство ближе, а перемещение по нему — свободнее.

➧Хотя купол украшен небольшим бельведером, с площади он не виден. Он не только недостаточно выпукл, но еще и скрыт башней. Поэтому самый эффектный вид на здание — с перронов, откуда видны и купол, и башня; а еще лучше он был, пока стояло старое здание, своим рваным силуэтом составлявшее с новым очень живописную композицию. От него осталась бессмысленная аппликация, имеющая сугубо мемориальный характер: за ней планировали филиал музея Ленина. Но вместо него пригнали паровоз Н2 № 293, на котором Ленин летом 1917-го сбегал в Финляндию и в октябре возвращался, и поставили его на вечном приколе в тупике Комсомола. Это не тот паровоз, с которого вождь пересел на броневик, но всем уже лень вдаваться в такие детали — и в фильме Дамиано Дамиани «Ленин. Поезд» (1988) Ильич въезжает в Петроград не только с другим паровозом, но еще и непосредственно в «пломбированном» вагоне.

➧А тупик Комсомола в 2017 году переименовали в улицу Архитектора Баранова, невзирая на ропот общественности, полагавшей оскорблением присвоение имени зодчего, мечтавшего о созвездии ансамблей, этому никуда не ведущему тупику.