С давних пор я разделяю убеждение замечательного педагога русского зарубежья С. И. Гессена в том, что настоящая педагогика – это всего лишь прикладная философия. Он справедливо полагал, что «всякая педагогическая система – даже там, где она выдает себя сама за чисто эмпирическую науку, – есть приложение к жизни философских воззрений ее автора»[107].
Здесь тот самый случай. Но обо всем по порядку. Отчего тухнут глаза студентов педагогических вузов, да и, откровенно говоря, опытных учителей, проходящих переподготовку на курсах повышения квалификации, когда они узнают об императивной необходимости прослушать курс методики преподавания того или иного предмета? Разумеется, здесь целый комплекс причин: подготовка лектора, знание им потребностей и особенностей современных детей, соотнесение педагогом собственного опыта с предлагаемыми методиками, часто надуманными, искусственными и оторванными от реальной практики и т. п. Но среди многих причин, вызывающих методическую аллергию, есть одна, на мой взгляд, главная: такой подчеркнуто утилитарный технологический подход лишает педагога самого важного – глубинного осмысления своей деятельности, осознания своей важной миссии в культуре; он перестает за деревьями видеть лес. В свою очередь, такая смыслоутрата на фоне всеобщей деградации культуры лишает его одухотворения, энтузиазма, уверенности в возможности справиться с поставленной задачей. Это касается любого предмета. Что говорить о музыке, которая на протяжении многих лет рассматривается как второстепенная, необязательная дисциплина и для которой все меньше времени находится в напряженных школьных образовательных программах.
Вот почему я с таким повышенным вниманием рассматриваю философские воззрения автора.
Люди, утверждает Татьяна Анатольевна, пели сотни тысяч лет. И столько же играли на музыкальных инструментах. Музыка рождалась из груди человека, от его эмоций, представлений, верований. Что-то становилось ритуальной частью жизни, запоминалось и бытовало в устной традиции. Сравнительно недавно (тысячу лет назад) возникла нотная грамота, появились профессиональные музыканты, деятельность которых «обезголосила» народ, «обездвижила» его руки, давая пользоваться только ушами. Пение и музыка как-то забылись и стали представляться чем-то сложным, предназначенным для избранных, не доступным всем.
Музыкальные знаки заслонили от нас музыку: сегодня петь и играть могут только посвященные. В ответ мы видим мощное движение «низов» в виде рок-поп-музыки, поколение «наушников», слушающих свою музыку двадцать четыре часа в сутки. Между тем потребность в занятиях музыкой, танцем, театром и прочими искусствами постоянно растет, человек буквально оживает, соприкасаясь с живым звуком. Автор видит свою сверхзадачу в том, чтобы вернуть звук в тело и душу, дать ему звучать, минуя сухую науку знака. И только потом родить музыкальные знаки вновь, из себя, из своего опыта, ибо скучно учить значки, не чувствуя, не понимая, о чем они говорят.
Остановимся на время, отметив для себя, что автор не делит музыку на массовую и элитарную, пытаясь разобраться в неизбежном и не сегодня родившемся этом условном различении.
Поразительно, но к тем же выводам о массовой и элитарной музыке приходит выдающийся музыкант, культуролог, неутомимый пропагандист классической музыки Михаил Семенович Казиник: «Но в книге, которая перед вами, я посмею отказаться от этих двух терминов и заменить их другими. Ибо разговоры о массовой культуре, во-первых, надоели, а во-вторых, оскорбительны для „массовых ушей“. А в-третьих, все не так просто.
Существует Культура земная и космическая. Ведь человек – это космический Дух, помещенный в земное тело. Поэтому цели у земной и космической культуры разные. Цель земной культуры – ублажить земные тела, приковать биологическое тело к земле, до предела насытить потребности этого биологического тела, создав усредненный образ человекоособи, и определить круг ее (особи) основных потребностей. Особь должна мыслить стереотипно и действовать с пользой для всех остальных среднеразумно существующих особей. Культура для них так откровенно и называется „массовая культура“. А источники информации, которую они должны получать, так и называются: „средства массовой информации“.
Представители же космической культуры – Гении – создают величайшие творения, но они не имеют дело с массами. Они догадываются об основном постулате космического Духа. О том, что Человек – уникален, единичен, неповторим. Поэтому космическая культура всегда обращается к ОДНОМУ человеку, к неповторимой и уникальной личности. И здесь возникает парадокс. Космическая культура – это связь макро- и микрокосма, то есть Космоса и порожденного им человека.
Но тогда это значит, что для восприятия великой культуры мы должны быть тоже гениями. Ведь само собой разумеется, что посредственность не в состоянии понять гения. Можно читать сколько угодно книг, слушать красивые мелодии, смотреть на картины величайших художников, но все безрезультатно. Ибо у космической культуры есть система знаков, без постижения которых нет подлинного понимания искусства. Земная культура не заинтересована в человеке космическом, ибо ее интересует не индивидуальность, а всеобщность огромной человеческой биомассы. Вот и остается человек в рамках конвейерной культуры, попадая в регистр тех, кто постоянно пополняет карманы владельцев бесконечных фабрик звезд»[108].
Примечательно, что к тем же самым выводам за полвека до М. С. Казиника пришел другой выдающийся человек. И в каких трагических обстоятельствах!
Передо мной фотография. Светлое одухотворенное лицо, мягкая улыбка, внимательный взгляд сквозь круглые линзы очков. Типичный интеллигент: немецкий философ и теолог Дитрих Бонхёффер. Ему всего тридцать четыре года, но жизнь подходит к концу. Участник заговора против Гитлера, в 1944 году в нацистской тюрьме он ожидает смертной казни, при этом не перестает заниматься странной для его положения философской рефлексией. Неисповедимыми путями его письма попадают из тюрьмы на волю. В них он ставил знак равенства между чувством дистанции и качеством личности человека. Привожу фрагмент одной из его последних статей: «Если у нас не достанет мужества восстановить подлинное чувство дистанции между людьми и лично бороться за него, мы погибнем в хаосе человеческих ценностей. Нахальство, суть которого в игнорировании всех дистанций, существующих между людьми, так же характеризует чернь, как и внутренняя неуверенность; заигрывание с хамом, подлаживание под быдло ведет к собственному оподлению. Где уже не знают, кто кому и чем обязан, где угасло чувство качества человека и сила соблюдать дистанцию, там хаос у порога. Где ради материального благополучия мы миримся с наступающим хамством, там мы уже сдались, там прорвана дамба, и в том месте, где мы поставлены, потоками разливается хаос, причем вина за это ложится на нас. В иные времена христианство свидетельствовало о равенстве людей, сегодня оно со всей страстью должно выступать за уважение к дистанции между людьми и за внимание к качеству. Подозрения в своекорыстии, основанные на кривотолках, дешевые обвинения в антиобщественных взглядах – ко всему этому надо быть готовым. Это неизбежные придирки черни к порядку. Кто позволяет себе расслабиться, смутить себя, тот не понимает, о чем идет речь, и, вероятно, даже в чем-то заслужил эти попреки. Мы переживаем сейчас процесс общей деградации всех социальных слоев и одновременно присутствуем при рождении новой, аристократической позиции, объединяющей представителей всех до сих пор существующих слоев общества. Аристократия возникает и существует благодаря жертвенности, мужеству и ясному осознанию того, кто кому и чем обязан, благодаря очевидному требованию подобающего уважения к тому, кто этого заслуживает, а также благодаря столь же понятному уважению как вышестоящих, так и нижестоящих. Главное – это расчистить и высвободить погребенный в глубине души опыт качества, главное – восстановить порядок на основе качества. Качество – заклятый враг омассовления. В социальном отношении это означает отказ от погони за положением в обществе, разрыв со всякого рода культом звезд, непредвзятый взгляд как вверх, так и вниз (особенно при выборе узкого круга друзей), радость от частной, сокровенной жизни, но и мужественное приятие жизни общественной. С позиции культуры опыт качества означает возврат от газет и радио к книге, от спешки – к досугу и тишине, от рассеяния – к концентрации, от сенсации – к размышлению, от идеала виртуозности – к искусству, от снобизма – к скромности, от недостатка чувства меры – к умеренности. Количественные свойства спорят друг с другом, качественные – друг друга дополняют»[109].
Дитрих Бонхёффер писал эти строки в нацистской Германии, но наступление хамства в истории периодически принимает разнообразные идеологические и политические формы, в том числе рыночно-демократические. Поэтому и спустя десятилетия призыв расчистить и высвободить погребенный в глубине души опыт качества не теряет своей актуальности.
Д. Бонхёффер впрямую предупреждает об опасности заигрывания с хамом, подлаживания под быдло. А М. С. Казиник, вслушиваясь в «Картинки с выставки» М. П. Мусоргского, улавливает весь спектр современной музыкальной культуры: от грубого примитива музыки «БЫДЛА» до импрессионистических созвучий «ТЮИЛЬРИ».
Оба, и Казиник, и Бонхёффер, видят путь высвобождения опыта качества в обращении к тишине. Но именно этому обучает детей сызмальства Т. А. Рокитянская; на одном из занятий она приучает своих воспитанников слушать тишину. «Звук должен покоиться в тишине, как драгоценный камень в бархатной шкатулке»[110], – говорил Генрих Нейгауз. Для этого существуют паузы и ферматы. Почти семьдесят лет назад, в 1952 году, американский композитор Джон Кейдж, задумавшись о первооснове музыки в целом, создал композицию «4’33’’», при исполнении которой слушатели на 4 минуты и 33 секунды погружались в тишину зала, где не раздавался ни один звук. И тогда люди начинали слышать другие звуки… Оказалось, что эта тишина – не полная, что при остром вслушивании можно слышать нечто другое. Это могут быть минимальные вибрации внешних звуковых волн (физика) или наши внутренние представления какой-то мелодии (психика, физиология)…
Интересно, что, как показали недавние исследования Стэнфордского университета, интенсивнее всего мозг работает, когда мы слушаем тишину.