Сознательно погружая подростков в совсем не детские вопросы, открывая перед ними драматизм, а порой и трагизм бытия, не будем забывать о том, что взросление и дальнейшее существование человека не могут строиться на одной минорной ноте, или, говоря по-другому, не могут быть окрашены только в трагические багровые тона. На память приходит строфа замечательного поэта Бориса Слуцкого: «Весело надо делать грустное дело свое». Примерно так, как это делает наш современник и классик М. М. Жванецкий. Но сказанное в полной мере относится и к педагогической деятельности. Детям, впрочем как и взрослым, необходим праздник, создающий веселье Духа.

Драматизм человеческого существования, трагические коллизии бытия, хрупкость и непрочность земных устроений – все это еще не повод окрашивать жизнь окружающих тебя людей в мрачные эсхатологические тона, отравлять их короткое земное существование ядом пессимизма. Тем более это недопустимо в отношении детей и юношества. Я уже приводил в одном из предыдущих этюдов глубочайшее высказывание святого Силуана: «Держи ум свой во аде и не отчаивайся». Трезвое осознание грозных проблем нашей эпохи – лишь половина дела. Другая, не менее важная его часть – научить растущего человека достойно переносить тяготы существования, поддерживая себя и окружающих, в том числе весельем, шуткой, мягким юмором. Люди, наделенные чувством юмора, умеющие снять напряжение в трудных ситуациях, особенно востребованы в годы суровых испытаний, народных бедствий. Это замечательно почувствовал и прекрасно выразил в «Василии Теркине» А. Т. Твардовский.

Серьезное отношение к юмору демонстрировал и протестантский пастор Ричард Вурмбрандт. Находясь на краю гибели в нацистской тюрьме, он объяснял сокамернику, профессору Поппу, свое религиозное отношение к веселью: «Талмуд повествует нам об одном рабби. Однажды он шел по улице, как вдруг услышал голос пророка Илии: «Хотя ты постишься и молишься, ты не заслужил такого почетного места на небе, как те двое мужчин, которые как раз идут по другой стороне улицы». Рабби побежал за незнакомцами и спросил: „Вы подаете много милостыней?“ Оба рассмеялись: „Нет! Мы сами – нищие!“ „Тогда, наверное, вы целый день молитесь?“ „Нет, мы необразованные люди, мы не знаем, как надо молиться“. „Тогда скажите, что вы делаете?“ „Мы шутим и смешим печальных людей“.

Попп удивленно поднял глаза: „Хотите ли вы нам этим сказать, что те, кто смешит, получат на небе большие почести, чем те, кто постятся?“

„Так учит книга еврейской мудрости – талмуд. Из Библии можно узнать, что Бог Сам иногда смеется. Это сказано во втором псалме“».

В другом месте книги «Христос спускается с нами в тюремный ад» протестантский пастор с благодарностью вспоминает православного священника, осветлявшего существование заключенных. «У Сурояну причин для жалоб было куда больше, чем у нас всех вместе взятых. История его семьи была трагичной. Одну из дочерей, которая была калекой, ограбил муж. <…> Другая дочь с мужем были приговорены к двадцати годам тюрьмы. Один из его сыновей умер в тюрьме. Второй сын, который был священником и на которого Сурояну возлагал большие надежды, стал врагом своего собственного отца. Его внуков или преследовали в школе, или они лишились своих мест из-за „враждебной деятельности“ своих родителей. И тем не менее отец Сурояну, этот простой и малообразованный человек, весь день занимался тем, чтобы обрадовать или ободрить других. Он не говорил людям: „Доброе утро“, приветствовал их словом из Библии: „Радуйтесь!“ „В тот день, когда ты не можешь смеяться, – сказал он мне, – ты не должен открывать свою лавку. Для смеха человек использует семнадцать мускулов своего лица, а для злого выражения на лице понадобятся все сорок три. Чтобы быть злым, требуется больше усилий, чем для того, чтобы быть добрым“. Я спросил его: „Вы пережили столько несчастья, как же вы можете всегда радоваться?“

„Тяжкий грех – этого не делать, – ответил он. – Всегда имеется хороший повод для радости: на небе есть Бог, есть Он и в сердце. На завтрак я съел сегодня кусок хлеба. Он был таким вкусным. Посмотрите, сейчас светит солнце! И как много людей здесь любят меня! Каждый проведенный без радости день – это потеря, мой сын. Этот день никогда уже не вернется“».

Понятно, что люди глубоко религиозные имеют серьезные основания для светлого, радостного восприятия жизни, пусть даже и наполненной трагическими коллизиями. Но тогда тем, кто пока не находит в себе столь глубинных опор для оптимизма, еще более необходима прививка радости. Праздник, смех, веселье становятся, таким образом, педагогическими инструментами, которыми необходимо и уместно пользоваться.

Вопрос о воспитании смехом вытеснен на периферию педагогического сознания. И напрасно.

Замечательно, что во все времена тонкие педагоги понимали: полноценное человеческое общение, даже если оно происходит в рамках достаточно жестко организованного педагогического процесса, невозможно без доброго мягкого юмора, смеха, снимающего излишнее напряжение и тем самым предотвращающего стрессы и школьные неврозы.

Даже в строгих церковных школах средневековой Европы, где исповедовался христианский догмат «Тело – враг души», порой устраивались «дни веселья», когда разрешались игры, борьба и прочие радости жизни.

В истории отечественной педагогики девятнадцатого века запечатлены веселые театрализованные праздники, которые ежегодно 29 октября справляли учащиеся и педагоги знаменитой Санкт-Петербургской гимназии Карла Ивановича Мая в день рождения директора. Майский жук стал эмблемой этого учреждения. В самые суровые тридцатые годы двадцатого столетия в работе с беспризорниками Антон Семенович Макаренко стремился поддерживать в колонии бодрый оптимистичный дух. А его «Педагогическая поэма» до предела насыщена добрым юмором и самоиронией, присущей любому нормальному педагогу.

Всё так, но отдельные яркие эпизоды истории отечественной педагогики не отменяют, а скорее подчеркивают ее общую хмурую тональность. В лучшем случае безразличное, а в худшем – подозрительное отношение к веселью и празднику сопутствует ей на протяжении столетий. Где-то в конце семидесятых годов я имел неосторожность во время доклада в Академии педагогических наук продемонстрировать дружеские шаржи на учителей своей школы. Разумеется, тут же получил гневную отповедь ученых мужей: со всех сторон посыпались упреки в потере педагогической дистанции и сознательном подрыве учительского авторитета. В середине восьмидесятых на первый канал Центрального телевидения в день учителя чудом прорвалась наша передача «Добрый дух школы», построенная в основном на ночных репетициях веселого выпускного капустника. После эфира мы получили сотни благодарных писем от телезрителей. Но с повтора передача была снята и в ночь после показа уничтожена бдительной цензурой как антисоветская, хотя ни сном ни духом не затрагивала основ существовавшего тогда строя. Теперь, спустя десятилетия, я понимаю, что раздражал именно ее дух, так явно контрастировавший с официозом. Но не будем все списывать только на издержки тоталитарной идеологии и диктат бюрократического государства. Используя подходы культурно-исторической педагогики, попробуем отыскать истоки такого исключительно строгого, нешуточного отношения к воспитанию юношества в корнях отечественной культуры.