Откроем этимологический словарь: «праздный, праздник. Ввиду наличия – ра- заимств. из цслав., вместо исконнорусск. порожний»[70]. «Порожний» означает «пустой». В словаре Владимира Даля немало подтверждений негативного отношения к празднику как таковому: «Праздновать, быть праздным, или не делать, не работать. <…> Праздным бес качает. <…> Праздный дом, суетных увеселений. <…> Праздноядец – тунеядец».

Откуда такое настороженное отношение к празднику и сведение его исключительно к суетным и потому опасным для подрастающего поколения развлечениям? За этим отношением – древняя христианская традиция, осуждающая смех как порождение и атрибут дьявола. «Гнушание» детскими играми – общее место в агиографии русских святых. Бесстрастность проявляется уже с детских лет и в отроке Варфоломее, будущем Сергии Радонежском. «Он скоро понял, что еще в отроческом возрасте страсти уже начинают проявлять свою губительную силу, сдерживать которую стоит немалого труда; а кто хотя раз в юности поддастся их влечению и попустит им связать себя порочными склонностями, тому и подавно тяжело преодолеть их. И вот благоразумный отрок принимает все меры, чтобы оградить себя от их воздействия, пресекает все пути, которыми они обвыкли находить доступ к сердцу человека. Так, прежде всего он совершенно отказывается от детских игр, шуток, смеха и пустословия, помня, что тлят обычая благи беседы злы (1 Кор. 15: 33) и что со строптивым легко можно и самому развратиться (Пс. 17: 27). Варфоломей постоянно ищет уединения, никогда не смеется, но лишь сдержанно улыбается, часто серьезен и плачет»[71].

При всей притягательности образа, который рисует нам агиограф, особенно в наше суетное и подверженное разнообразным страшным соблазнам время (одни наркотики чего стоят), не будем забывать, что перед нами идеал святости. А святость, как и все исключительное, выдающееся, требует особого таланта. Варфоломей-Сергий – аскет по отношению к материальным благам. Он никогда не пил ничего, кроме воды, и еще отроком молился: «Не попусти мне когда-нибудь возрадоваться радостию мира сего…» Не каждому по плечу такая ноша. Жесткая, навязанная извне, не принимаемая добровольно душой аскеза приводит к срывам в нравственные пропасти. Непосильная для обычного человека задача может порождать и такую реакцию: «Коль скоро я не в состоянии достигнуть горних высот, то провались оно все пропадом. Не став праведником, буду немыслимым грешником».

Видимо, отсюда проистекает достаточно спорная мысль Алексея Максимовича Горького, выдвигавшего в качестве одной из серьезных причин ожесточенного братоубийства в ходе революции и гражданской войны повсеместное чтение простыми людьми святоотеческой литературы: «Можно допустить, что на развитие затейливой жестокости влияло чтение житий святых великомучеников, – любимое чтение грамотеев в глухих деревнях»[73].

Невеселую, антипраздничную линию воспитания юношества развивал и «Домострой». Наряду с такими пороками, как ложь, клевета, блуд, колдовство, он указывает: «…или на охоту ходит с собаками и птицами и медведями; и творит все, угодное дьяволу, скоморохов с их ремеслом, пляски и игры, песни бесовские любит, и костями и шахматами увлекается, – так вот, если сам господин, и дети его, и слуги его, и его домочадцы все такое творят… – прямиком все вместе в ад попадут, да и здесь уже прокляты всеми»[74].

По «Домострою», детей следует воспитывать в запретах, запрещается даже смеяться, играя с ними.

Проклятия развлечениям посылал и неистовый протопоп Аввакум. Когда пришли скоморохи с бубнами, домрами и медведями, Аввакум маски и бубны изломал, одного медведя побил, а другого в поле отпустил.

И, наконец, уже упоминавшийся известный тихомировский букварь для начальных школ поучает детей: «Благо ходити в дом плача, нежели в дом пира»[75] («Лучше ходить в дом плача об умершем, нежели ходить в дом пира»; Еккл. 7: 2). Отдавая должное заложенному в букваре этическому посылу в воспитании детей, формирующему у них способность к состраданию, мы вместе с тем не можем не видеть, что такой подход страдает односторонностью. Воспитание детей многоцветно. При всей исключительной важности формирования у детей отношения к смерти (о чем говорилось выше), оно не может идти только под звон погребальных колоколов.

Тем не менее подозрительное отношение ко всяческим развлечениям веками проникало в народное сознание, оставляло в нем неизгладимый след и до сей поры сохраняется в виде скрытого, даже не всегда осознаваемого педагогического предубеждения.

Между тем, как тонко заметил Альберт Швейцер, в христианстве одновременно присутствуют пессимизм и оптимизм. «Оно пессимистично не только потому, что, подобно брахманизму и буддизму, понимает, что несовершенство, страдание и горе являются неотъемлемыми особенностями природного мира, но и по другой, еще более важной причине: в человеке оно обнаруживает волю, которая не отвечает воле этического Бога и которая, следовательно, есть зло.

Но в то же время христианство оптимистично, потому что оно не бросает этот мир на произвол судьбы, не уходит, подобно брахманизму и буддизму, в отрицание мира и жизни, а определяет человеку место в этом мире и повелевает ему жить в нем и работать в духе этического Бога».[76]

Понять позицию церкви, веками насаждавшей дисциплину духа в толще языческого населения, можно. Не будем забывать, что большинство праздников на Руси имело языческое происхождение и ярко выраженную чувственную, вакхическую направленность. А мобилизационный, иными словами авральный, характер труда, продиктованный климатическими условиями и сезонным способом крестьянского производства, оставлял достаточный резерв для праздного времяпрепровождения, со всеми вытекающими последствиями. Потому-то праздник и ассоциировался исключительно с плотскими наслаждениями, если не с прямым развратом. Герой фильма В. М. Шукшина «Калина красная», вышедший из заключения, жаждет праздника, и организатор пиршества, собрав гостей, докладывает ему: «Народ к разврату готов!»

Но какими бы духовно-нравственными и идеологическими соображениями ни диктовались запреты, все равно: «Россияне, по старинному обыкновению, любили веселья, игрища, музыку, пляску…»[77] Иного и быть не могло, не только в силу неистребимой человеческой природы, но и потому, что настоящий праздник, по большому счету, не сводится только к отдыху и плотским утехам, а представляет собой серьезное явление в культуре. Во всех культурах, начиная с традиционных, кончая сложной, дифференцированной современной, праздник всегда был и продолжает оставаться институтом, утверждающим общественно значимые для данной культуры ценности. Вне зависимости от того, какие ценности признаются высшими, сакральные или социальные, неотъемлемой его чертой является ритуализация. Без ритуального утверждения высших ценностей праздник неполноценен и превращается в простую забаву.