Часть первая. Юби

Наум Ним (Наум Аронович Ефремов) – родился в 1951 году в Белоруссии, российский писатель, правозащитник, мой ровесник. Окончил вечернее отделение факультета математики Витебского педагогического института. По обвинению в «распространении заведомо ложных измышлений, порочащих советский государственный и общественный строй» отсидел в колонии. Работал воспитателем и преподавателем в интернате для умственно отсталых детей в Новочеркасске. Так что проблемы и переживания таких детей автор знает не понаслышке.

Но обратимся непосредственно к тексту романа.

Место действия – поселок близ Бобруйска, бронхолегочный интернат для детей. Главный герой – Угуч. Каким ветром в легочный интернат занесло подростка с ментальным заболеванием, неизвестно. Угуч – это кличка, производная от фамилии Угачев, данной мальчику в приюте одним из сотрудников, поскольку на все вопросы взрослых подросток отвечал: «Угу». Угуч – не единственная кличка героя. Новую – Недоумок – он получил от поварихи интерната тети Оли (теть-Оль) – ядреной молодухи, чьи пышные формы едва втискиваются в белый халат, тревожа воображение созревающего подростка. Теть-Оль дает довольно меткие клички всем. Так, низкорослого учителя физкультуры, бывшего чекиста, достающего Угуча до печенок, она прозвала Недомерком. Впрочем, как выясняется в ходе стремительно развивающегося сюжета, бывших чекистов действительно не бывает.

Недоумок напряженно размышляет над главной мучающей его проблемой: как не попасть в Дурку (психолого-неврологический интернат). Будучи несправедливо обвинен в краже сахара, он уже однажды там побывал. Мало ему не показалось. Один из способов избежать горькой участи – вырасти и жениться на теть-Оле. Поэтому, прогуливая занятия в школе, он целыми днями ошивается на кухне. Учителя смотрят на это спокойно, поскольку решили, что обучать его бесполезно.

Неожиданно у Димы Угуча появляется и другая возможность избежать Дурки. В школе появляется новый учитель математики – Лев Ильич со своим обезноженным сыном (ДЦП) и грустной красавицей женой, которую окрестили Несмеяной. Появился он в интернате по рекомендации прежнего учителя математики, который отправился в колонию по обвинению в «продаже родины». Зовут этого прежнего учителя Наум Ним. Да-да, не удивляйтесь. Это автор романа, который прямо называет свое имя и фамилию. Он непосредственный участник, а точнее, предучастник разворачивающихся событий. Оба – Лев Ильич и Наум Ним – последние диссиденты. На дворе 1986-й – год начала перестройки, но именно в это время, держа бессрочную голодовку, в лагере умирает Анатолий Марченко, а в колонию на заре той же перестройки сажают Льва Тимофеева.

У Льва Ильича явный дефект речи, он не выговаривает половины букв, что, впрочем, не мешает ему проводить экскурсии, содержание которых, по оценке Угуча, лучше, чем любое кино. Представляясь детям в классе, он так невнятно произнес свое имя и отчество, что мгновенно получил прозвище Йеф. Но острая на язык теть-Оль окрестила его Недотепком. Угуч всей душой прилепился к семье Йефа, а особенно к его сыну-инвалиду Даньке. Так что теперь он делит все свое время между кухней и работой по обустройству квартиры Йефа и получает за это соответствующую оценку от завхоза Степаныча: «Один жид пристроил другого жида!» Эту профессиональную оценку он не только использует для того, чтобы отбить у Угуча охоту помогать новому учителю, но исподволь распространяет ее в школе и поселке.

Так в романе зазвучала еврейская тема. Жители поселка с энтузиазмом помогают Йефу обустраивать квартиру. Но с одним из добровольных помощников у Йефа происходит примечательный разговор:

«– Слушай, – обратился к Недотепку парень из поселка, которого звали Сергей, – а почему они все жужжат „жиды да жиды“? – Ладный Серега кивнул на зрителей из школьных работников. – Ты еврей, что ли?

– Азумеется, – подтвердил Йеф.

– Вот так номер, – присвистнул Серега. – Я вообще-то евреев как-то не очень…

– А как же ваш и мой длуг? – остолбенел Йеф.

– Какой друг? – не врубился Серега.

– Ним. – Похоже, и Йеф ничего не понимал. – Наум Ним, который нас длуг с длугом…

– Наума? – удивился в ответ Серега. – Тимка! – позвал он. – Мешок! Идите сюда! Слушайте, чего он гонит!

Друзья, утирая пот, разогнулись и подтянулись поближе.

– Че стряслось? – поинтересовался Тимка, прополаскивая рот водой.

– Он говорит, что наш Наума – еврей…

– Я вообще-то евреев не очень, – недоверчиво протянул Тимка, – но помню, что такое Наума говорил.

– Точно говорил, – вступил Мешок. – Еврей, без сомнений.

– Тогда другое дело, – тяжко вздохнул Серега. – Тогда я к евреям всей душой…»

Провокация чекиста не достигла цели. Почему?

«Чекистов в здешнем народе мало любили. Пожалуй, даже меньше, чем евреев. И это несмотря на то, что евреи пьют кровь и спаивают русский народ, а среди чекистов сам Штирлиц, и, может быть, есть там еще кто-нибудь такой же замечательный. Но про Штирлица хорошо смотреть в телевизоре, а чекистов здесь помнят еще с после войны. И не только помнят, но и рассказывают иногда шепотком, как те лютовали.

А лютовали и зверствовали они на спаленных войной белорусских землях, кстати сказать, совсем не по злобности своей натуры и не из садистских наклонностей. Были они в основном молодыми и жизнерадостными, красивыми и очень счастливыми. Как же не быть счастливым, если война закончилась, а ты жив!.. Хорошие парни. Только вот дело им досталось не очень хорошее. Надо было мятущуюся здесь недавно партизанскую войну привести к виду правильного и мощного движения, воевавшего по плану самого Верховного… Если бы все партизаны в борьбе за освобождение от фашистской нечисти сложили свои головы поголовно, то не было бы никаких хлопот. Но многие остались живы и помнили не то, что надо, а, прямо скажем, – черт-те что помнили… Кому, как не чекистам, надо было вправлять этот массовый вывих неправильной памяти?.. Они и направляли…

А теперь вот появляется какой-то Недомерок или даже Свисток-с-кепкой и своими идиотскими расспросами с ходу возвращает все прежние дрожи и страхи…»

Вдумайтесь – чекисты лютовали всего-навсего ради переписывания недавней истории, придания ей отлакированного правильного вида. Увы, многие страницы недавних войн по-прежнему остаются для нас неизвестными. Но против фактов не пойдешь. Здесь не время и не место подробно останавливаться на истории партизанского движения, но интересующихся этой малоизвестной страницей минувшей войны я адресую к историко-документальному сборнику «Под немцами, воспоминания, свидетельства, документы», составленному К. М. Александровым (СПб.: Скрипториум, 2011).

Данька и Дима Угуч образовали кентавра наоборот, этакого Дим-Дана, имеющего четыре руки и две ноги. Крепкие, не знающие усталости ноги Угуча и ясная голова не по годам развитого обезноженного учительского сына. К взаимному удовольствию этот Дим-Дан носился по окрестностям интерната. Данька научил Угуча говорить, читать и писать! (Я не пишу трактат по инклюзивному образованию, но, вплотную занимаясь этой проблемой не один год, подтверждаю достоверность факта взаимной поддержки и взаимного обучения детей с разными дефектами развития.)

Правда, Угуч все равно предпочитал жить молчком, потому что люди, как правило, ничего не слышат – хоть говори, хоть кричи в полный голос. Вывод этот сделан на основе богатого социального опыта подростка. Ну и кто после этого сочтет его недоумком? Во всем доверяя Даниле, только с ним Угуч делился сокровенным. В том числе и еще одним планом избежать Дурки. Став незаменимыми ногами Даньки, он лелеял надежду на то, что семья учителя его усыновит. Все интернатские питомцы поголовно мечтают о своих родных семьях. Детдомовские волчата воссоздают в своем воображении несуществующие семьи, которые временно под напором романтических обстоятельств поместили их в казенный дом. Но фантазии эти питаются романтическими штампами, агрессивно внедренными в детское сознание кино и телевидением.

Все те светлые советские фильмы и сериалы, вызывающие у нас, взрослых людей, ностальгию, неистребимое желание вернуться в ту прекрасную эпоху: «Укротительница тигров», «Высота», «Большая перемена», «Семнадцать мгновений весны», – переплавляются в головах подкидышей в фантастические грезы. Родители-то у них, оказывается, есть, но они либо гастролирующие укротители диких зверей, либо страшно заняты важной работой, либо разведчики, выполняющие секретное задание за рубежом. Они обязательно появятся и заберут к себе временно помещенных в интернат детей.

Кентавр Дим-Дан вызывает лютую зависть еще одного персонажа романа – подростка по кличке Махан. Ему самому позарез хочется оседлать Угуча. Зачем? Ведь у Махана с ногами все в порядке. Здесь налицо другая болезнь – нравственная. Ее диагноз – стремление добиться беспрекословного подчинения окружающих людей. И чем меньше для этого объективных оснований (таланта, харизмы и пр.), тем жажда власти сильнее.

Для того чтобы ссадить с Угуча учительского сына, Махан поначалу использует испытанный аргумент: «жиды завсегда на нас ездють». Но аргумент не срабатывает. И тогда Махан под большим секретом сообщил Угучу, что их отцы – разведчики, типа Штирлица, которые выполняют секретное задание за рубежом. Как только задание будет выполнено, они заберут сыновей в семьи. Поэтому, имея таких отцов-патриотов, негоже иметь дело с христопродавцами, торгующими родиной. Так у Угуча появился еще один путь, позволяющий избежать помещения в Дурку: возвратиться к отцу, славному разведчику. Но как совместить в одной голове душевную привязанность к семье изменника родины и к отцу-разведчику, выполняющему ее, родины, секретное задание? Хорошо бы еще одновременно жениться на теть-Оле. Тут любая голова, даже более крепкая, чем у Угуча, пойдет кругом. В науке такое состояние называется когнитивным диссонансом.

Если кому-то покажется, что автор романа намеренно, во имя остроты фабулы, сгущает краски, сталкивая в сознании больного подростка несовместимые мотивы и жизненные планы, то это напрасно.

А мы сами-то здоровы? Как нам самим преодолеть смуту в сердцах и хаос в головах, когда у нас на Бутовском полигоне бок о бок лежат палачи и их жертвы, а при ближайшем рассмотрении оказывается, что в одной и той же семье есть и те и другие? И как с этим жить? Таково наше недавнее прошлое, которое агрессивно перерастает в настоящее и, не дай-то бог, предопределит будущее, ибо тогда-то детям, как пить дать, придется отвечать за грехи отцов и дедов.

С мифом о теть-Оле и прочих дамах интерната, включая Несмеяну, Махан пытается расправиться на бытовом уровне. Как любой властолюбец, стремящийся любым способом восторжествовать над ближними, он не в состоянии поверить в благородные мотивы и высокие помыслы людей, предопределяющие их поступки, и низводит всех подряд до своего уровня. В данном случае его липкий взгляд фиксирует тайную сексуальную жизнь сотрудниц интерната, открывая глаза Угучу, что все без исключения «сцепляются по-собачьи». Все-все: и врачиха, и директорская жонка, которая ходит на сторону в котельную, и учительница географии… Спорим на шалабаны. Каждый раз, когда информация подтверждалась, Угуч получал по двадцать щелчков по лбу за одну собачью радость. А вот про теть-Олю сексуальная информация не подтвердилась. Не сцеплялась она ни с кем. Но и она не безгрешна: полными сумками таскает школьные продукты к себе домой. И Угуч снова огреб за это свои шалабаны.

Впрочем, в интернате нет безгрешных. Многоумный Данька создал высокодоходный бизнес. Он придумал сдавать в сексуальную эксплуатацию здоровым парням из поселка своих перезрелых одноклассниц. Те по их просьбе обнажали интимные места, давали себя лапать и, наконец, были готовы «отсосать». Прейскурант, определявший цены за различные услуги, позволял собирать немалые средства, которые вечно голодная братва тратила на пополнение скудного рациона, а Данька свою долю откладывал. С какой целью? За рубежом его болезнь могут вылечить, но для этого нужны немереные деньги, которых у семьи учителя-диссидента не было. Так что у Даньки свои жизненные планы, заставляющие пускаться во все тяжкие.

Не подтвердилась информация Махана о сцепке Несмеяны с мужем в лесу. Но благодаря его наводке Угуч стал тайным свидетелем важного разговора между Недотепком и его женой.

Несмеяна умоляет мужа прекратить гусарить и остепениться. Тучи сгущаются, его вот-вот посадят. Ей грозит психушка, а сыну – инвалидный дом.

«– Левка, а давай уедем, – сказала Надежда Сергеевна непонятное.

– Во-первых, я не хочу уезжать, – раздраженно возразил Йеф. – Здесь моя родина… На этом языке я общаюсь с миром… А во-вторых, не факт, что отпустят, – могут, опять же, посадить, и что тогда?..

– Тогда я буду знать, что тебя посадили за желание устроить нам с Данькой счастливую жизнь, – не надеясь убедить мужа, ответила Надежда Сергеевна. – А ты заладил попугайное: „родина – родина“, „не хочу – не хочу“…»

Как это все знакомо. Йеф понимает, что, сколько веревочке ни виться, концу быть. От государева ока никуда не скрыться. Черт его знает, физкультурник-недомерок – бывший чекист или действующий, приставленный к нему в качестве наружки (наружного наблюдения за деятельностью опасного диссидента). Йефа то ли посадят, то ли выдавят из страны. A он не хочет уезжать, ибо здесь его родина и на этом языке он общается с миром.

Как это похоже на пронзительные воспоминания Раисы Орловой – жены писателя, переводчика и правозащитника Льва Копелева (прототипа Нержина – героя романа А. И. Солженицына «В круге первом»): «Я родилась, выросла и хочу жить – сколько мне отмерено – на ЭТОЙ земле. Ей и только ей – принадлежу. Хочу одного – по мере сил делать свое литературное дело»[46].

Эти люди из породы тех, кого в своем недавнем стихотворении Людмила Улицкая назвала ботаниками и чайниками, но которые никогда не уронят своего человеческого достоинства ни перед какими начальниками. С точки зрения прагматического обывателя они, конечно же, ненормальные.

Угуч, как мог, пересказывает Даньке подслушанный разговор его родителей. Тот понимает, что вернуть ему ноги может только чудо. Пусть он накопит необходимую сумму, но кто же их выпустит из страны. Это чудо случится, когда в небе появится волшебный самолет, который свободно пролетит через все границы, и его никто не собьет.

Тем временем Недомерок-чекист разворачивает привычную бурную деятельность, создавая вокруг Йефа агентурную сеть, вербуя сексотов поголовно среди всего мужского населения интерната, включая Угуча. И никто не решается ему отказать. Сюжет начинает разворачиваться стремительно, по законам детективного жанра. (А что? Сам Ф. М. Достоевский, решая сложнейшие вопросы бытия, не брезговал детективными сюжетами.) На первый план выходит еще один искалеченный жизнью персонаж – Григорий Недобиток. (Заметим в скобках, что и здесь, называя своих героев именами-кличками, отражающими их суть, Наум Ним следует классической фонвизинской традиции, явленной в «Недоросле».)

Григорий Недобиток – бывший танкист, кочегар котельной, из которой он практически не выходит на свет божий. Он знает, что смотреть на него не дай бог…

«Григорий был похож на чудовище. Его лицо да и вся верхняя часть тела горели в смерть, и только чудо да врачебные руки вернули Григория к жизни, спасли ему глаза и все, что можно было спасти, но на все это было страшно смотреть. Долгие пластические эксперименты практически не улучшили отвоеванное у смерти лицо, разве что сделали более удобными возможности пользоваться им. Когда Григорий видел себя или вспоминал о том, какой он сейчас, – ему опять хотелось помереть в том проклятом Афгане, и он не испытывал никакой благодарности к чуду, сотворенному армейскими лекарями». Впрочем, жуткая внешность не мешала ему сексуально удовлетворять многих барышень, сотрудниц интерната, которые залетали на огонек в котельную. Им, кроме Григория, и поговорить-то было не с кем.

Григорий симпатизировал Йефу, поскольку тот рассказал, что в мире есть врачи, способные помочь ему. Йеф подарил танкисту надежду, и надежда поддерживала его. Но и Григория чекист Недомерок втянул в свою агентурную сеть, подробно объяснив гнусные и опасные для государства действия очернителя Родины. Гриша знал цену гниде-гэбэшнику, но, подобно Угучу, предпочитал отмалчиваться, в ответ на политинформации Недомерка произнося неизменное «угу». (Как тут не вспомнить Юрия Трифонова, открывшего в своих повестях, что страх – системообразующая категория русской жизни.

По сути, он первый сформулировал оригинальную концепцию русской истории. Вся русская история не только петербургского, но и тем более советского периода была постигнута им как история чувства страха в его различных ипостасях.)

Йеф был единственным человеком, ради которого Григорий выползал из котельной, вступая с ним в откровенные беседы.

«– Книги помогают нам узнать про жизнь других людей, – ответил Йеф на давнее недоумение Григория: зачем, мол, нужны все эти книги?

– Никакие книги не научат и не передадут, как болит болючая боль, – возразил Григорий. – Боль, горе, отчаяние – все это надо испытать самому, и никакие книги этому не научат.

– Но книги откроют нам, что чужое горе не меньше нашего. Только такое знание может научить нас жить на земле, переполненной разными чужими…

Григорий нехотя соглашался.

Ему нравились их неспешные прогулки. Нравилось, как хрустко шуршали подмороженные желтые листья в корочке снежной изморози. До приезда в школу этого странного рыжего Григорий предпочитал сиднем сидеть в своей котельной, а тут (ишь ты…) стал выползать наружу…

– Зачем ты мне дал эту книгу? – шутливо (а может, лишь с долей шутки?) пенял Григорий Йефу. – Мог жить себе и дальше в счастливом неведении…

– Жить, отвернувшись от правды?

– Кроме правды, все можно перенести и пережить.

– Можно еще жить слепым, глухим и не лечиться… Можно считать, что земля плоская, и жить себе на плоской земле. Людьми на плоской земле управлять проще – один шаман может обустроить всю эту плоскую жизнь». Все так. Воспитание правдой, какой бы горькой она ни была, – суть подлинной педагогики, педагогики non-fiction.[47] К слову сказать, идеологические шаманы у нас по сей день не переводятся.

Григорию было за что испытывать чувство благодарности к учителю, который нес ему свет. Но именно он сыграет в жизни Йефа роковую роль. Григорий постоянно думал про деньги и про то, как их можно достать. Любые честные пути он отметал сразу – ни на одной работе столько не заработаешь.

Данька, организовавший сексуальный бизнес, копил деньги, чтобы встать на ноги, Григорию они были нужны для того, чтобы вернуть себе лицо и вернуться в мир людей. И он загорелся, услыхав, что Йеф хранит свои сокровища в книгах. Все логично, коль скоро учитель идет на страшный риск, продавая родину, он должен получать за это немалое вознаграждение. Какой-никакой, а еврей… (Сегодня бы, видимо, сказали – деньги Госдепа.) Трезвый кочегар понимал, что все это – чушь, а как выпьет…

Недомерок добился своего. В квартиру Йефа с обыском нагрянули гэбэшники. После обыска, не найдя ничего существенного, Льва Ильича все-таки уводят, а его жену с сыном забирает к себе тесть, в прошлом заслуженный чекист. Ночью Григорий проникает в опечатанную квартиру, снимает жестяной откос, отодвигает кирпич, обнаруживая тайник. Но за дверью слышатся чьи-то шаги. Может, кто-то прознал, что хозяев нет, и пришел мародерствовать? И Григорий с размаху бьет мародера молотком по голове. Григорий лопухнулся – в тайнике оказались только книги. А забил он насмерть не какого-то мародера, а Йефа, которого гэбэшники отпустили домой за недостаточностью улик. Мертвое тело учителя невольный убийца Григорий прикопал в котельной.

В поселке, а затем в области и во всей республике распространялись слухи и крепло убеждение в том, что кровавая гэбня замучила Йефа. Подозрение пало на Недомерка, и он был уволен из органов. Жена учителя в высоком кабинете расцарапала морду его начальника и была помещена в психушку. Даньку отправили в интернат для инвалидов. Так сбылось предсказание Йефа во время разговора с женой в лесу.

Григорий надолго зависал в квартире учителя, читая его книги и ведя с Йефом, который являлся ему в виде призрака, нескончаемые беседы. Год спустя после трагических событий Григория посещает идея – идти спасать Даньку. С ним отправляются Угуч и Недомерок. У того свой резон: поймать исчезнувшего учителя на живца (сына) и тем самым оправдаться перед органами. Они выкрадывают из интерната обдолбанного всякой лекарственной дрянью, превратившегося в старичка Даньку. Вся банда уродов (определение Григория) располагается на опушке леса. И тут случается чудо! С неба доносится странное жужжание. На Москву, никем не сбиваемый, летит самолет-стрекоза. Летит так низко, что приветственно машет крыльями этой странной компании. Он хотел бы, чтобы после его полета у этих людей началась другая жизнь. Да-да, это тот самый Руст, который посадит «Сессну 172 Скайхок» на Красной площади, в самом сердце империи.

Будущее подступает. Но кто наследует это будущее? Бывший гэбэшник, подневольный стукач, человек, случайно ставший убийцей, мозговитый обдолбанный в дурь паренек с очень ограниченными физическими возможностями и юный громила, не различающий зла и добра… Так кончается роман. Есть от чего прийти в отчаяние. Но остается маленькая надежда. Она в слове, которое прошептал на ухо Угучу картавый учитель: «юби» – «люби». Та самая нить Ариадны, что рождает надежду – научиться любить и вздрагивать от красоты мира.

Что это было? Точный и глубокий портрет эпохи. Персонаж повести Ю. В. Трифонова «Долгое прощание», режиссер Сергей Леонидович, говорит: «Понимаете ли, история страны – это многожильный провод…»[48] Науму Ниму удалось скрутить все жилы в тугой узел, где сплетаются прошлое, настоящее и будущее, частная жизнь людей, точные приметы времени с его мифами и реальностью. Этот узел невозможно разрубить, окончательно решив все вопросы. (Как помним, мастерами окончательного решения коренных вопросов были Гитлер и Сталин. Гитлер – национального и Сталин – социального.) Узел этот набухает кровью, его провода искрятся и плавятся, рискуя засыпать нас пеплом прошлого или залить вулканической магмой обуревающих нас страстей настоящего. В больших классических романах обычно присутствуют философские обобщения. Извольте. В романе есть врезка, где автор поднимается на этот уровень. Врезка сто́ит того, чтобы привести ее полностью.

«Быть способным вздрагивать от красоты мира – это талант. Не такой уж и редкий, но, чтобы им обладать, надо как минимум иметь опыт жизни с теми, кого любишь и кто любит тебя, опыт домашней жизни. У тебя должен быть свой щенок, пусть даже и плюшевый с оторванной лапой, свои мама и папа, а на худой конец – одна мама, и тебя должны любить ни за что – просто любить, а не гладить по головке в обмен за заправленную, как положено, постель. Тогда ты вдруг начинаешь понимать, что твой щенок – очень красивый и твоя мама тоже. Потом ты видишь, как красиво дерево у твоего дома, и лес, и речка за лесом, и весь мир, который дальше. Ты вдруг открываешь, что в этом мире живут замечательные люди… Но все это потом – когда ты успел некоторое время побыть самым любимым и самым главным в родном дому. Пусть даже и недолго…

Людям, выросшим в бездомье, все это недоступно. Они могут приспособиться (о, как они могут приспособиться!), могут ахнуть вслед другим у какого-либо дикого взморья, но все красоты мира для них никогда не станут красотой их мира (даже и купленные в полную свою собственность). Мир никогда не будет для них своим, потому что с самого детства у них никогда и ничего своего не было. Была видимость своего, была почти своя рубашка со штанами (спасибо, если без номера), была почти своя кровать и еще что-то, но не дай бог чему-то из почти твоего сломаться или порваться. Ты сразу услышишь, какая ты неблагодарная мразь и как надрывается весь советский народ, чтобы у тебя, поганца, был сытный кусок в неблагодарной глотке… В общем, много чего услышишь, и все это почти правда – и о тебе действительно довольно неплохо заботятся, но никогда ты не очаруешься красотой мира, потому что это не твой мир, потому что у тебя никогда ничего своего не было – ни щенка с оторванной лапой, ни даже мамы, и ты никогда и никому не был самым дорогим.

Дети родом из бездомья навсегда останутся в жизни нахрапниками – ухватил и утащил, налетчиками. Им неведомо, что они и есть самое главное чудо мира, – у них нет опыта знания такого чуда, и потому из них так легко получаются опричники всякого разбора да винтики на любую резьбу…»

На мой взгляд, данное отступление – педагогика высшей пробы, где девяносто девять и девять десятых процента – подлинная культура, а одна, но очень весомая десятая процента – трезвое осмысление реальных фактов, какими бы грозными и неприятными они ни казались.

Часть вторая. Тупо в синем и в кедах

Действие второго романа, или второй части предлагаемого мной триптиха, происходит в Украине. Роман «Тупо в синем и в кедах», автор – Марианна Гончарова.

Вот уж кого не надо учить вздрагивать от красоты мира. Она сама словно соткана из любви. К старикам и детям, животным и насекомым, деревьям и цветам. Гончарова, вопреки строгим научным фактам, убеждена, что большие взрослые деревья не препятствуют росту молодых побегов, затеняя их собою; не сжигают все вокруг себя, как это делает эвкалипт, специально вырабатывающий для этого легковоспламеняющиеся масла, чтобы пожар уничтожил конкурентов, а, напротив, – всемерно помогают маленьким растениям окрепнуть. Все ее предыдущие произведения лучезарны, освещены доброй улыбкой, искрятся юмором и поистине детским восторгом открывателя мира.

Возможно, это кому-то покажется преувеличением, но, на мой взгляд, Марианна Гончарова – писатель, чье творчество созвучно ранней гоголевской поэтике. Живет она в маленьком городе, Черновцах, но мир, сотканный в ее рассказах и повестях, так же сочен, причудлив и притягателен, как «Вечера на хуторе близ Диканьки» Н. В. Гоголя. Ее Черновцы и есть современная Диканька. Разумеется, обуреваемая – нет, в данном случае точнее будет сказать – омываемая снаружи страстями века, но не утратившая своей самобытности, которую с блеском передает автор. Отчего так? Оттого, что в центре ее внимания частная жизнь людей, та самая частная жизнь, которую Л. Н. Толстой считал единственной подлинной и настоящей!

Так что же это получается: Черновцы – остров стабильности и юдоль счастья? На память немедленно приходит российская шутливая мечта, разумеется, с поправкой на конечный географический пункт назначения: бросить бы все и уехать в Урюпинск. Не знаю, что там на самом деле в Черновцах, а в Урюпинск не советую. Там вы рискуете нарваться на казаков, возомнивших себя носителями исконных вековых традиций, остервенело играющих роль скрепоносцев. Хотя, с другой стороны, и у нас любой городок, поселок или деревня – остров спокойствия. Там из всех новостей, включая политические, людей в первую очередь интересует прогноз погоды, а содержание прогнозов биржевых нервирует меньше, чем виды на урожай.

Марианна, конечно, осознает, что Черновцы стоят не на Луне. Но ее писательская реакция на абсурдные приметы времени не надрывная, а сатирическая. Достаточно познакомиться с коротким рассказом «Кенгуру в пиджаке» из одноименного сборника. Какой-то чудак с трудом напялил на кенгуру пиджак. После чего животное почувствовало себя хозяином жизни и соответствующим образом себя повело. До поры стадо воспринимало кенгуру как лидера, а именно до тех пор, пока пиджак не истлел на его шкуре. Как только это произошло, кенгуру был мгновенно низвергнут с пьедестала. Ох уж эта призрачная магия мундира!

Словом, авторский почерк Марианны Гончаровой – это светлая, стремительная, поэтичная и одновременно ироничная проза, не отягощенная мировой скорбью и мрачными эсхатологическими предчувствиями. И вдруг новый роман, от которого холодеет сердце и содрогается душа. С чего это вдруг? Попробуем разобраться.

Действие романа разворачивается в наше время. Главная героиня – Лиза Бернадская. Хрупкий подросток, выросший в любящей интеллигентной семье. С раннего детства у нее есть для счастья все необходимое: свой щенок с плюшевой оторванной лапой, красивое дерево у дома, замечательные люди вокруг, а главное – опыт жизни с теми, кого любишь! Абсолютно благополучный ребенок. Детство Лизы не идет ни в какое сравнение с детством интернатских волчат из романа Наума Нима, для которых мир никогда не будет своим, потому что у них никогда ничего своего не было.

Но жизнь неожиданно бьет ребенка наотмашь. Лизе внезапно ставят страшный диагноз. У нее обнаруживают смертельно опасное онкогематологическое заболевание. Ее мама на последнем месяце беременности, скоро должен появиться на свет долгожданный братик. Мама лежит на сохранении, но постоянно сбегает из клиники, чтобы разговаривать с впадающей в забытье умирающей дочкой. За что Лизе эти удары судьбы? Где высшая справедливость? Даже библейский Иов, внезапно потерявший все, чем жил, никогда не гневивший Бога, не получил ответы на эти последние вопросы бытия.

Дальше посыпалось буквально всё. Отец на руках с новорожденным ребенком и больной дочерью теряет работу. Дорогостоящее лечение и импортные препараты требуют немалых средств. Под залог квартиры он берет кредит в банке, но, просрочив сроки выплаты процентов, теряет жилье, отчего вынужден переезжать с детьми в другой город к своей мачехе, Агнии.

Стоп. Сделаем короткую паузу, чтобы осмыслить произошедшее и прийти в себя от этого жизненного камнепада. Тяжело все это переварить? А каково ребенку, еще вчера безмятежно радовавшемуся жизни?

Воспользовавшись образовавшейся паузой, я обязан сделать важное профессиональное заявление. Много лет подряд занимаясь проблемой обучения длительно болеющих детей, имеющих тяжелые, угрожающие жизни заболевания, в первую очередь онкологические, я ответственно говорю: автор романа не допустила ни одной даже мельчайшей ошибки или неточности. Касается ли это медицинских тонкостей диагностики и лечения, внутреннего состояния такого подростка, получившего свой диагноз, его трудно выстраиваемых отношений с врачами и педагогами, столкновения с достаточно агрессивной внешней средой после успешного завершения лечения и выхода в ремиссию и т. д. и т. п. Поразительно: я, профессионал, долгие годы погружался в эти проблемы, а Марианна Гончарова, никаким боком не принадлежащая к корпорации узких специалистов, досконально знает про это все. Откуда такая фактологическая точность текста?

И тут меня осенило. Все дело в силе перевоплощения и сопереживания! Не зря же Гюстав Флобер говорил: «Мадам Бовари – это я». Между прочим, осознать значение художественного перевоплощения как иррационального способа познания мне помогло небольшое интервью самой Марианны Гончаровой. Она рассказала, как в процессе написания книги выскочила из кабинета вся в слезах. На вопрос близких, что случилось, ответила: «Лиза получила рюкзак!» (в романе есть такой эпизод: Лиза мечтала о красивом дорогом рюкзаке, с которым пойдет в школу, но понимала, что у папы нет таких денег. Все же она его получила! Как? Об этом эпизоде подробнее позже). В основе перевоплощения автора в героя – сверхразвитое чувство эмпатии, позволяющее ощущать чужую боль как собственную.

Роман носит и другое название: «Дневник Лизы Бернадской». Много вы видели сегодня подростков, ведущих дневник? Я так нет. Однажды поздним вечером на репетиции школьного спектакля я обратил внимание на десятиклассника, который влюбленными глазами смотрел на девушку-одиннадцатиклассницу, которая в это время блистала на сцене. Дословно привожу свой краткий диалог с этим парнем.

– Что, познакомиться хочешь?

– Угу.

– А ты напиши ей письмо.

– В смысле СМС послать?

В самом деле, какие такие письма и тем более дневники, когда существует интернет, с его специфическим языком, сокращениями («Ок» – в смысле «хорошо», «нефиг» – в смысле «ничего») и лайками, позволяющими мгновенно наладить коммуникацию.

А вот дети, которые на многие месяцы заточены в четырех стенах больничного бокса и для которых недостижимо даже простое, естественное человеческое желание пройтись по улице, часто прибегают к этой «архаичной» форме исповеди. При дефиците общения такие дети общаются сами с собой и как будто со всем миром.

Даже в своих стесненных обстоятельствах Лиза не потеряла уверенности в том, что вокруг нее замечательные люди. Во-первых, это ее родной братик, который спас ей жизнь. Да-да, именно так. Врачи взяли у малыша пункцию и сделали операцию по пересадке костного мозга, после чего у них появилась надежда на то, что больную девочку удастся вывести в устойчивую ремиссию. Во-вторых, это ее горячо любимый доктор Натан. У него светлая голова и золотые руки. Вдобавок он обладает научным мужеством, решившись пойти на рискованный эксперимент во имя спасения жизни ребенка. Но не это главное. Доктор Натан наделен чуткой душой и благородным сердцем. Эти качества позволяют ему видеть перед собой не пациента с его диагнозами и данными обследования, а человека. Он постоянно приходил к девочке на вечерние разговоры. Ей даже казалось, что именно благодаря им она начала выздоравливать. Очень даже может быть. Вновь на память приходят уже цитированные стихи З. Миркиной: «Душа живет иным законом, обратным всем законам тел». Кроме прозрения, сюда вложен и собственный опыт. В юности она два года лежала прикованной неизвестной болезнью к постели, причину так и не установили. Зинаида Александровна подняла себя сама! Когда доктор Натан пришел попрощаться с Лизой перед выпиской из больницы, он подарил ей вишневую бандану с Веселым Роджером.

Впрочем, в больнице Лизе повезло еще с одним персонажем, не столь тонким, как доктор Натан. Это безымянная санитарка, чья речь не отличалась изысканностью выражений. Более того, ее словарный запас был совсем не для детских ушей, впрочем, она и своих подопечных не стеснялась называть «задохликами». Правда, в ее устах это звучало не обидно, а ласково. В сущности, она такое же добродушное существо, как теть-Оль из романа Наума Нима. Та тоже любила награждать всех вокруг сочными прозвищами.

К плеяде замечательных людей, окружающих Лизу, принадлежит и учитель физики и математики Пауль Францевич Цибулка. Он супермегакрутой, читает лекции в лучших университетах мира. Но главное – он друг Лизы. Вот как она описывает своего учителя в дневнике: «Он – чех. Крутяк вообще! Когда он приехал к нам в первый раз, знаете, какой вопрос задал? Как измерить температуру молотка, если у вас есть термометр? Я ответила наобум, что, наверное, температура молотка та же, что и температура на термометре при условии, что и термометр, и молоток находятся в одном помещении. <…> Он сказал: Лиза, вы молодец. У вас отличное устройство головы! Я хотела плакать, что он так сказал, или метнуться на пол и кататься, и крутиться, как коты…» Как этот учитель напоминает своего коллегу – Льва Ильича, интернатского математика из романа Наума Нима, чьи рассказы были даже для больных детей занимательнее любого кино.

Лизе повезло и с другим педагогом – молодой учительницей истории Оксаночкой-куколкой. У них в классе Оксаночка разделила всех на три группы: Красная армия, Польское национальное движение и армия украинских националистов. И каждой группе объяснила логику их действий. И потом каждая группа рассказывала о своих действиях с точки зрения логики и старалась оправдывать их. Не враги и наши, а люди с одной, другой и с третьей стороны, со своими аргументами и причинами, почему они так поступают.

Уверен, именно так и следует формировать у школьников объективный, стереоскопический взгляд на прошлое, чуждый догматизма и освобожденный от идеологических клише.

И все же самый надежный тыл Лизы – ее любящая семья. Ее семья – это папа Дима, мама Кузя, маленький братик, приютившая их мачеха отца баба Агнеша и ее ближайшая подружка Полина Игоревна. На ее трагической, полной «тоски и слез» судьбе стоит остановиться особо.

Полина была переводчицей. Она влюбилась в иностранца Тони Матоски, который прибыл в страну в составе делегации. Он полюбил Полину тоже всем сердцем. Они хотели жениться, но Полине не разрешили. Чужие люди не разрешили чувствовать, хотя на дворе был уже 1960 год, оттепель! Не сталинское омерзительное время. Но стукачи были живы! Они сидели в своих норах и щелях, как крысы, вши и клещи, и продолжали вести привычный образ жизни – стучать. Вот они и накатали на Полину и Тони донос, что она бывает у него в гостинице «Интурист» и, самое страшное, ходит в магазин «Каштан», где покупает еду за валюту, а еще они фотографировались на фоне военного крейсера в Одесском порту. Там много чего еще было написано. Короче, когда Тони повторно прибыл в СССР для официального заключения брака, его выдворили из страны, а Полину посадили на пять лет за измену Родине! Ее – тонкую аристократку, образованную женщину – отправили на нары к уголовницам. Стукачи, накатавшие донос, живы и здоровы. И потом, в шестидесятых, и в семидесятых, и в восьмидесятых, они, уже ветхие и совершенно бессовестные, продолжали писать доносы уже на тех, кто уезжал в Израиль, кто носил на шее спрятанный под кофтой маген-Давид, «щит Давида». Или на тех, кто носил крестик и в храм ходил молиться, когда был Афганистан, когда наших пацанов забирали. А потом на тех, кто открывал свои частные фирмы, они назывались «кооперативы».

По меткому выражению бабушки Агнии, «только на вшей нельзя написать донос, а люди со своими поступками и мировоззрениями всегда есть. И обязательно найдутся гниды, которые настучат. А после они селятся в понравившиеся квартиры или хапают чужой бизнес. Тех, кому испортили жизнь».

Весь этот горький опыт впитывает серыми клеточками мозга и всеми порами души восприимчивая Лиза. Это все тот же многожильный провод отечественной истории, в равной степени обнаженный и в романе Марианны Гончаровой, и в романе Наума Нима.

Пока Лиза дома, среди любящих людей, все идет нормально. Девочка находится в устойчивой ремиссии, ей уже разрешено (о счастье!) выходить на улицу, вскоре она закончит надомное обучение и получит возможность воссоединиться со своими сверстниками в обычной школе.

Почему же тогда по мере чтения романа усиливается тревога за судьбу ребенка, нарастает предощущение приближающейся трагедии? В романе Наума Нима напряжение нагнетается наличием детективной фабулы. Здесь – другая драматургия. Скоро Лизе предстоит выйти в открытое пространство жизни. Там она неизбежно окажется на пересечении двух миров. Мира культуры, который взрастил эту девочку и в котором, согласно Дитриху Бонхёфферу, господствует подлинный аристократизм с его незыблемой иерархией ценностей, – и мира всеобщего «обыдления». Столкновения не избежать. Эти несовместимые миры сойдутся в клинче, а потому трагедия неминуема.

Название романа Марианны Гончаровой «Тупо в синем и в кедах» – зримая метафора обыдления. При поступлении Лизы в школу родители должны приобрести ей форму: светло-синий пиджачок и юбку. Наше неизбывное желание всех униформировать хорошо известно, что́ на этом заострять внимание. Впрочем, я знаю директора, который даже своих учительниц одел точь-в-точь в такую форму, да еще с пилотками. В них они – вылитые стюардессы. Справедливости ради надо сказать, что эта светлая мысль посетила его после визита в школу одной важной персоны, которая накануне выборов пожелала встретиться с народом в лице учителей. Условия встречи были заранее оговорены службой охраны. Встреча должна проходить в учительской, куда приглашаются женщины-педагоги не старше тридцати лет, одетые в синие юбки и пиджаки.

Кеды же в романе Гончаровой не те китайские матерчатые тапки с двумя мячами на щиколотке, в которых мы, пожилые люди, форсили во времена своей оттепельной молодости. Сегодня это дорогой бренд, в них щеголяют эстрадные дивы и жены олигархов.

Так сошлись воедино тоталитарный тренд унификации и модный коммерческий бренд. Согласно рекламе, мы можем лицезреть очередной гибрид – шампунь и кондиционер в одном флаконе. Увы, он такой не один. Гибридные войны, гибридные политические режимы и т. п. – все это очевидные приметы нашего времени.

Но разговор о школьной экипировке придется продолжить. И Лиза мечтает о прикольном рюкзаке, точнее – не дает себе права мечтать, поскольку понимает, что у семьи денег на него нет. Но он у нее появляется. (Тот самый эпизод, после написания которого заплакала автор романа.) Рюкзак появился благодаря подруге Лизы – Лали. Лали ходит заниматься к Полине Игоревне английским языком. Лали – грузинка. Семья бежала из Абхазии, когда началась гибридная война. Три дня они скрывались в ущелье, где братик и бабушка умерли от голода. Спас их вертолетчик. Лиза и Лали приходят к выводу, что обе они беженки: Лиза – от болезни, Лали – от войны.

Отец Лали смог наладить свой бизнес на новом месте. Он-то и нашел деликатную, не унизительную форму для своего подарка. Но важно не это, а то, как он объяснил мотивы своих действий. Общение с Лизой сделало его дочку, пережившую детскую военную травму, намного мягче и терпимее. Опять точное попадание автора. Мы почему-то убеждены в том, что здоровый с его помощью необходим больному и тем самым осчастливливает больного, делая ему одолжение. На самом деле еще неизвестно, кто кому нужен больше: здоровый больному или больной здоровому. Мне не раз приходилось убеждаться в том, что больные дети с их мужеством и стойкостью, проявляемыми перед угрожающим жизни заболеванием, способствуют оздоровлению так называемых здоровых, расставляя по местам истинные и ложные ценности, развеивая мнимые страхи и тревоги.

Наконец экипировка к школе закончена. Но оказывается, что такому ребенку, как Лиза, не так-то легко вернуться в «нормальное» учебное заведение. Директор школы делает все от него зависящее, чтобы отказать в приеме. «Скоро же годовые контрольные уже. И срезы! Она нам рейтинг понизит». Кроме того, Лиза в маске, что вызывает опасения тех, кто верит, что рак заразен. Это абсолютная чушь, ибо маска защищает ослабленный после болезни иммунитет самого ребенка. Но это пещерное представление о природе рака достаточно распространено среди обывателей, включая учителей и директоров школ. В чем мне лично приходилось не раз убеждаться, решая проблему устройства детей, вернувшихся из клиник в свои родные города.

У Лизы происходит «облом», ее не зачисляют в элитный класс, где учится ее подруга Лали. В школе объясняют, «что в классе „А“ занимаются лучшие гимназисты города, победители всяких олимпиад и конкурсов, и надо заслужить, чтобы в этом классе учиться». И этот мотив не нов. Интеллигентная и не по годам начитанная Лиза, знающая наизусть классическую и современную поэзию, зачитывающаяся Сэлинджером, Давидом Самойловым, обожающая мультфильмы Гарри Бардина, попадает не в класс, где у старшеклассников по-хорошему поехала крыша на «Розе Мира» Даниила Андреева, а в обычный общеобразовательный класс. Обидно, но придется адаптироваться.

Тем более что к необходимости социальной адаптации ее исподволь готовит та же Полина Игоревна. Но в сознании Лизы никак не укладываются две абсолютно противоположные установки. С одной стороны, Полина учит, что с любыми людьми надо искать общий язык: «Это не значит английский, украинский, испанский. Это значит совсем другое». А с другой стороны, она страшная ханжа, ибо запрещает девочке произносить жаргонные слова и предписывает облекать свои желания в завуалированную форму. Вместо «Я хочу в туалет» надо говорить: «А где у вас помыть руки?» Ситуацию проясняет баба Агнешка. Полина часть жизни провела на нарах с уголовницами, где нецензурная брань была нормой жизни, а блатная феня – единственным языком общения, который в силу необходимости освоила аристократичная Полина. Но, выйдя из заключения, она убрала из своей лексики непристойные слова. Это был ее протест против вселенской грубости и обсценной лексики. Рядом с Лизой растет маленький братик, спасший ее, став донором стволовых клеток. Его необходимо с младых ногтей оберегать от вселенской грубости, от грязной, корявой, оскорбительной речи! Лиза усваивает этот урок.

Итак, процесс социализации в «общаге» пошел. Поначалу Лизу принимают спокойно, скорее индифферентно. Ну в маске. Так многие иностранцы и прочие заморские штучки ходят в таких масках, боясь подцепить нашенский вирус. Не говоря о китайцах, которые наводняют окрестности города. Бритая голова, но это прикольно и крайне модно. С классом отношения наладились. Все думают только о выпускных государственных тестах и о будущем. Продвинутую Лизу используют по полной программе ее одноклассники. Для одной такой девочки она делает домашку, фотографирует и отправляет ей в личку. Учителя, разумеется, разные. Физику ведет директор, который не идет ни в какое сравнение с Паулем Францевичем. Специфика его методики преподавания предмета такова: он поручает старшеклассникам самостоятельно проработать параграф учебника и уходит из класса по своим директорским делам. Возвращается под конец урока и по тестам проверяет усвоенный материал. Всякие умствования не приветствуются. Видимо, директор-физик так понимает дистанционное обучение. Химоза – тетка жесткая, из тех учителей, которые убеждены в том, что их предмет на пять знают только они, а ученики в лучшем случае на троечку. Но в конце концов Лиза убеждается в том, что эта далеко не пушистая учительница блестяще подготовила ее по предмету, и проникается к ней симпатией. Завучиха по воспитанию – полный педагогический ноль. Ее нимало не интересует нравственное и психологическое состояние подростков. Словом, жизнь идет своим чередом.

Но не школой единой жива девушка, она влюбляется. Около торгового центра Лиза увидела Илая. Он, прикрыв глаза, ласкал пальцами свой странный инструмент – ханг. Тот как живой откликался и рождал космические мелодии. Вокруг Илая собралась толпа, люди молча слушали и клали деньги в круглый футляр. У Лизы по плечам и спине побежал холодок, как будто она чего-то не успевала и надо срочно что-то делать. Ей было так приятно смотреть на Илая, что даже немного тошнило.

Но девичий мир полон зависти, ревности и сплетен. Лиза узнает, что Илай встречался с Викой, и как порядочный человек решает с ней переговорить. Ведь она с ней приятельствует. Вика относится к дружбе с Илаем равнодушно, для нее он – пройденный этап. «Он такой пресный, такой неинтересный. И потом – он сельский. Он же из села, ты не знала? <…> Он же село! И тупой! Тупой совсем, Лиза!» (О так называемой тупости деревенских парней нас ждет разговор в третей части триптиха.)

Между тем Илай приглашает Лизу в село и знакомит ее со своей бабушкой, коровой и теленком. Лизе жутко понравилось, что Илай не стесняется называть бабушку «бабуся», не стесняется сельского двора и обычного сельского дома, и коровы, и теленка. И что он загребал траву и делал из нее сено, хотя сам очень продвинутый, много читает и подрабатывает в торговом центре, играя на ханге. Короче, они два сапога пара: оба наделены талантом вздрагивать от красоты мира. «…Мы были у Бабуси в гостях, и она перекрестила меня и поцеловала, и дала домашние булки с собой, и сказала Илаю, чтобы он меня берег, и, главное, никому тогда не проговорилась, что я обнимала теленка, целовала его в лоб и плакала, когда узнала, что его никто не сожрет и теленок останется „за коровку“».

Еще их роднит благоговение перед музыкой. Илай рассказал Лизе, что в их колледже историю искусств преподает величественная дама, которая не постеснялась заявить: «Терпеть не могу Моцарта. Не люблю Моцарта вообще». Кто-то из студентов возразил: «А зачем его вообще любить?.. Моцарт – это религия. В него можно верить, а можно не верить. Вот вы – неверующая».

Тем временем старшеклассники лихорадочно готовятся к выпускному вечеру: заказывают дорогие платья, записываются заранее на прием к парикмахерам и маникюршам. Идет бесконечный сбор с родителей денег: на традиционные подарки школе, дирекции, учителям, классному руководителю, первой учительнице на аренду ресторана, службу в церкви, какие-то ленты с надписями, шарики и голубей. Обсуждается, кто с кем будет танцевать. Рассказывали про одну девочку из прошлого выпуска, племянницу известного певца, которая пять раз переодевалась во время выпускного вечера, так что даже не успевала поесть. Кроме того, в начале выпускного вечера к школе подъехал огромный лимузин, который с трудом разворачивался на школьном дворе. В нем восседала эта дива. Затем началось шествие выпускников в центр города. «…Лимузин… так и тащился следом за колонной, а принцессочка сидела в нем одна, прикрытая тонированными стеклами, и мечтала провалиться сквозь землю».

Точный диагноз поставила Полина: «…это серьезная проблема в семье: самореализация несчастной мамы через дочь, неготовность к богатству, которое случилось быстро. От этого в мозгах у них вообще закипело. Ну и необразованность, неинтеллигентность и самое страшное – неспособность радоваться мелочам, быть счастливым. Быт цыганщины и лимузина». (Замечу в скобках, что сам я пару раз встречался с подобными «понтами». С той лишь разницей, что честолюбивые родители приглашали в лимузин подруг дочери, предлагая девушкам горячительные напитки из бара, имеющегося в машине. Ничего, кроме брезгливого стыда, у меня это не вызывало. Так что и эта деталь романа отличается документальной точностью.)

Лизе вся эта пошлость по барабану. К тому же стыдно выставлять свою небогатую семью на такие деньги. Но куда деваться. Будь она неладна, социальная адаптация: нужно находить общий язык со всеми… Даже с двоедушными агрессивными манипуляторами, что для человека тонкой душевной организации практически невозможно. Тучи сгущаются, трагедия приближается.

Наблюдательная Лиза постепенно прозревает и начинает видеть подлинное лицо Вики: «Как я раньше не замечала, какая она фальшивая, как играет глазами и кривляется, и что улыбка у нее, как у акулы, ровные мелкие зубы…» Да, Вика изощренный манипулятор, такой же, как Махан из романа «Юби», только с поправкой на женскую природу. Она – хищница. Людям такого сорта нестерпимо видеть гармонию человеческих отношений, властный инстинкт требует ее разрушения. Вике даром не нужен деревенщина Илай, но она не может отказывать себе в удовольствии заложить мину под отношения Илая и Лизы.

Лиза дарит Илаю ручной работы блокнот с клавишами рояля на обложке. На следующий день она видит, как в классе Вика с «дзэмонстрацывным» пренебрежением на виду у всех опускает этот блокнот в урну. По всему выходит, что Илай передарил его Вике, а она сознательно унизила Лизу, всадив в ее сердце занозу. Так обида и ревность отравляют сознание и душу девушки. Она избегает встреч с Илаем, отключает мобильный телефон. Где культурному человеку найти убежище в такой глубокой печали? В поэзии, где же еще. И Лиза читает стихи любимой-прелюбимой Марины Бородицкой.

Со временем с помощью друзей Лизы выясняется, что Илай здесь совершенно ни при чем. Выясняется, что таких авторских блокнотов в продаже было два. Коварная Вика приобрела второй для унижения Лизы.

Но Лиза замкнулась в себе, глубоко переживая «измену» друга. Сколько потеряно сил, здоровья, которого и так немного. А всего-то надо было решиться на прямой разговор с Илаем, который не понимал, какая кошка пробежала между ними. Увы, так происходит почти всегда, когда мы замыкаемся в своем горе. Отсутствие решимости выйти на прямой разговор с обожаемой женщиной привело к крушению любви героя следующего романа, о котором речь впереди. В любви не хватает одной буквы, одного шажка – взаимного доверия!

Слава богу, «вся эта ветошь маскарада» (А. С. Пушкин) вовремя рассыпалась. Но Лизу ждало следующее тяжелое испытание. На передний план вышел его величество интернет. Я помню, как в самом начале его освоения в сети уходили тишайшие чудики-интроверты, которые прятались в них от грохочущего шума и суеты. Не то теперь. Агрессия, захватившая интернет, зашкаливает, оскорбления и травля льются грязными селевыми потоками. Анонимность авторов обеспечивает им безнаказанность. Справедливости ради следует отметить, что телевидение не отстает от интернета, внося свою лепту в этот мутный поток.

Абсолютно прав папа Лизы – Дима, который объективно оценивает данную социально-психологическую ситуацию: «…сейчас в мире царит такая злоба, агрессия и ненависть, что взрывы и стрельба слышны отовсюду».

Вика – типичный хейтер (от английского hate – «ненависть»). Интернет-хейтерами называют людей, ненавидящих чужое творчество и деятельность. Намеренная провокация в оскорбительном тоне – их излюбленное занятие.

По наводке Вики Лиза становится жертвой буллинга (так называют сегодня травлю, агрессивное преследование одного из членов коллектива) в интернете.

«Утром позвонила Лали. Сказала, что в „ВК“, на странице „Сплетницы“, целый пост, посвященный мне. Выходи пораньше, – сказала Лали, – я покажу на телефоне. (У меня нет страницы в „ВК“, у Лали есть.) А еще Лали сказала, что лучше пусть она меня подготовит, чем мне скажут другие, с кривыми мордами. В посте меня называли Анорексичкой. Именно так, с большой буквы. Там было написано, что Анорексичка Бернадская увела у своей подруги Красотки Вики (так и написано) молчела. („Молчел“ – это молодой человек на их языке, у них тоже есть общий язык.) Красотка Вика ответила на вопрос, как она к этому относится: „Встречаться с парнем своей подруги – все равно что доедать надкусанное гнилое яблоко“».

Я не пишу педагогический трактат о методах борьбы с буллингом, хотя один из них очевиден: воспользоваться формулой Сергея Есенина: «При тяжелых утратах и когда тебе грустно, казаться улыбчивым и простым – самое высшее в мире искусство»[49]. Иными словами, не подавать вида, что тебя задевают эти сплетни. И тогда, видя, что ты никак не реагируешь на оскорбления, инициаторы травли теряют интерес к твоей особе. То есть надо быть выше этого и перетерпеть.

Но это легко сказать людям с большим жизненным опытом, претерпевавшим в жизни и не такие унижения: партийные проработки, шельмование в прессе и т. п. А человеку молодому, с неокрепшей душой и ранимой психикой, занять такую позицию не так-то просто.

Вероятно, Лиза выдержала бы эту интернет-атаку, но низкая Вика организовала бойкот в классе. И приятели Лизы поддались общему настрою. Позже выяснилось, что Вика приплачивала каждому, кто включился в коллективную травлю.

Вика в этой ситуации выглядит мерзкой, низкой и завистливой девушкой. Казалось бы, чему и кому здесь завидовать? Больной однокласснице, чья жизнь постоянно висит на волоске? Уровню благосостояния семьи, которая едва сводит концы с концами? Оказывается, очень даже есть чему, о чем Вика проговаривается в одном из разговоров с Лизой еще до начала травли.

«Конечно, тебе хорошо, ты брала частные уроки, у тебя, наверное, там была хорошая школа». Вот он, злосчастный корень неистребимой классовой ненависти – источник вдохновения всех социальных революций, неизбежно чреватых кровью. Дело не только в частных уроках и хорошей школе. Лизе повезло родиться в интеллигентной семье, где она с молоком матери впитывала КУЛЬТУРУ. У Вики такого нетленного запаса духовных и интеллектуальных богатств нет. Будучи от природы человеком неглупым и наблюдательным, она это прекрасно осознает. Отсюда делает соответствующие выводы.

Единственный путь завоевания жизненного пространства для нее – это агрессивная наступательная стратегия во всех сферах, включая личную жизнь и карьерный рост, без оглядки на средства достижения результатов. Старо, как мир: цель оправдывает средства. Но во все времена, особенно при резких поворотах истории, на авансцену выдвигается тип личности, избирающий эту стратегию, где в качестве тактики используются обескураживающая наглость, нахрап, фейк (фальшивая новость, вокруг которой разворачивается скандал, привлекающий повышенное внимание публики к автору фальсификации и создающий ему отменную рекламу). Когда торжествующий цинизм зашкаливает, такое болезненное состояние общества с точностью сейсмографа фиксирует поэзия.

Вполне вероятно, что, пробивая себе дорогу грудью, Вика достигнет степеней известных, став подругой олигарха или помощницей депутата, если, говоря молодежным языком, не случится облом.

Между тем дело стремительно идет к трагической развязке. В один из последних дней пребывания в школе, проходя мимо молчаливой стены соклассников, Лиза садится на свой стул, не заметив, что кто-то подложил туда гнилое яблоко. На улице в этот день холодно, льет дождь. Выбежав из класса, Лиза медленно бредет домой в загаженной синей юбке и открытой блузке. Она обрядилась в предписанную униформу, поскольку в тот день предполагалась коллективная фотосъемка класса для выпускного альбома. По ослабленному иммунитету нанесен страшный удар. Простуда – высокая температура – возвращение в больничную палату. Лизе придется сызнова начинать борьбу за жизнь. Шансы на ее положительный исход невелики.

Спазм перехватывает горло, подступает отчаяние. Поэт прав: все бессмысленно, если нет любви!

Далее события развиваются с кинематографической скоростью. Идет быстрая смена кадров.

В маленьком городке, где жители друг друга знают в лицо, весть о Лизиной трагедии становится известна всем. Происшедшее вызывает шок у взрослых и школьников. Во дворе школы митингуют старшеклассники. Группа из Викиного окружения придумывает новый флешмоб. Детско-сопливое «Прости», «Прости, мы пошутили». Эта дешевка не проходит, все кричат до хрипоты, Вика рыдает ужасно. Ее стая, все, кто брал деньги у Вики, стоят убогие, жалкие, трусливые. Боятся: а что им будет…

На митинге решено провести акцию неповиновения: отказаться от выпускного вечера. Администрация школы, припертая к стенке, заявляет, что насчет бала, ресторана и прочего пусть поступают как хотят, но шествие по городу и торжественную церемонию на центральной площади, где будет присутствовать городское начальство, отменять нельзя. Административное давление на детей усиливается. Но старшеклассники стоят на своем, приходя к общему мнению, что никто, включая гороно и дирекцию школы, не имеет права указывать им, проводить или не проводить выпускной. Окончательно решено, что все собранные на выпускной средства будут переданы в госпиталь на лечение и реабилитацию Лизы и других больных.

Все, кто купил костюмы и платья, сдают их в магазины. Все, кто шил, – повесили фотографии нарядов в интернете. Они так договорились. Вика поместила в интернете на продажу пять роскошных платьев. Три уже купили. Вика привозит деньги прямо в больницу и отдает их Илаю.

Вика очень плохо выглядит. Просто ужасно: «…она наконец поняла, что на самом деле натворила. Она ведь думала, что это такие игры в песочнице, сегодня с этим не играем, завтра этого песком обсыпем, этого совочком побьем, а оказалось, человеческая жизнь». Так часто происходит: столкновение с реальной жизнью во всей ее полноте, со всеми ее проявлениями, определяющими драматизм человеческого существования, многое ставит на свои места. Не будем считать Вику потерянной безвозвратно, ведь, в сущности, она еще ребенок.

Финал романа остается открытым. Мы не знаем, справится ли Лиза с болезнью. Но финал оставляет надежду. И не только в отношении Лизиной судьбы.

На память приходят заключительные кадры фильма Марлена Хуциева «Июльский дождь». Встреча еще молодых ветеранов войны в сквере у Большого театра. Тогда, на исходе оттепели, такая традиция возникла абсолютно стихийно. Государственная длань ее еще не коснулась. Сорокалетние ветераны обнимаются, целуются, переживая искреннюю, неподдельную радость встречи и взаимного узнавания спустя двадцать лет. За их встречей с нескрываемым интересом наблюдают молодые люди и подростки. Камера медленно скользит по их лицам. Какое поколение наследует тем, кто пережил войну? Вопрос остается открытым. Те молодые люди – это нынешние шестидесятилетние. Что выросло – то выросло. И сегодня они (мы) в свою очередь с тревогой вглядываются в лица тех, кто наследует будущее. Так было, так есть, и так будет.

Часть третья. Крестьянин и тинейджер

Заключительная часть триптиха – роман Андрея Дмитриева. Несмотря на то что он идеально монтируется в триптих, я, откровенно говоря, сомневался перед тем, как начать его разбор. Почему? Роман активно раскручен. Достаточно сказать, что он стал финалистом конкурса «Большая книга». Хотя для меня осталось загадкой, отчего эту книгу причислили к большим. Книга невелика, по объему не больше двух предыдущих частей триптиха.

Место действия – заброшенное село Сагачи в Тверской области. Центральная Россия, сгнивающий совхоз, где денег не платят или платят через раз, пустой магазин, ближайший медпункт – за тридцать километров… А при чем здесь осколки империи? Понятное дело – Белоруссия, Украина, где разворачиваются события предыдущих двух романов, но Россия? А что Россия? Такой же осколок СССР, только самый большой.

Время действия – примерно десять лет, начиная с нулевых и кончая десятыми годами.

Главный герой – Панюков. Его все и называют только по фамилии: Панюков да Панюков, словно у него нет имени. Почему-то по ассоциации с фамилией всплывает поговорка: «Пропасть ни за понюшку табаку», иными словами – погибнуть совершенно даром, зря. Что вполне могло случиться, поскольку многие сельские парни его года призыва в армию прошли через Афганистан. Подобно Григорию Недобитку из романа «Юби», Панюков опален Кандагаром.

Панюков – та самая деревенщина, о которой с таким презрением отзывалась Вика – героиня романа «Тупо в синем и в кедах». Ему всего тридцать два года, а такое ощущение, что ему за пятьдесят. Он не курит и не пьет, благодаря своей матери-староверке, которая с детства внушила ему страх перед водкой. Нет, в армии он, конечно, пил, куда там денешься. Но после дембеля ни глотка в рот не брал. После армии пытался устроиться в Караганде, но везде одно и то же: талоны, очереди, пустые магазины, грязные общаги. Вернулся в родную деревню, где вместе с другом детства Вовой попытался создать фермерское хозяйство, купил несколько шведских коров, кроликов, кур и гусей, построил теплицы. Но куда там. Вдвоем вкалывали с утра до зари, однако столкнулись с неразрешимыми проблемами с кормами, ветеринарной помощью. Затраты на выращивание скота и производство молока себя не оправдывали, работали себе в убыток. Коров пришлось зарезать, за исключением молоденькой телки. Окончательную точку в попытке создания самостоятельного хозяйства поставил отъезд, а точнее, бегство Вовы в Москву. Наблюдая по телевизору путч 1991 года, Вова увидел, что там, на баррикадах, москвичи укрываются от дождя полиэтиленовыми пленками, на следующий день он сорвался в Москву.

«Панюков догнал его и пошел рядом: „Куда собрался, объясни?“

„В Москву. Ты видел, сколько пленки? Пропадет…“» Дармовая пленка и вправду пригодилась бы для парников. В деревню Вова не вернулся. Панюков продолжал биться один, временами подрабатывая на контрабандной вырубке леса и сдавая один из пустующих в деревне домов охотникам на лосей: военным в камуфляжной форме или браконьерам. Что, впрочем, одно и то же. Формой они между собой ничем не отличались. Медленное рутинное существование героя на грани выживания. Это и есть пресловутая российская стабильность, «выгодно отличающая нас от суетливого Запада, отравленного психологией потребления»? Если это и стабильность, то того свойства, когда врачи, фиксируя состояние тяжелобольного, со вдохом отмечают: состояние стабильное.

Еще один мир, еще одна жи́ла в многожильном проводе русской истории. Мир, о котором мы почти ничего не знаем, ибо этот мир молчаливый. Помнится, В. Г. Белинский назвал роман «Евгений Онегин» энциклопедией русской жизни. Неистовый Виссарион явно погорячился. Энциклопедией дворянской жизни – да. Того самого узкого образованного слоя, который понятия не имел о том, чем живет и дышит основная толща населения. За что в итоге он и поплатился. Та самая «деревенщина», о которой с таким презрением отзывалась Вика, молчала в позапрошлом веке и продолжала молчать в двадцатом, молчит и в двадцать первом. Дело не в отсутствии языка, позволяющего внятно артикулировать свои проблемы. Эти люди молчат, даже когда в Москве бушуют гласность и перестройка, ибо убеждены в двух аксиомах: где Москва, а где мы – одно; с государством бодаться бесполезно – второе.

Прощупать пульс в народном теле, где еле теплится жизнь, – сложная медицинская задача. Но автору романа это удается, и тогда выясняется, что сонный покой – это лишь внешняя обманчивая симптоматика, а на самом деле там давно бушует тахикардия, что неизбежно при таких повышенных физических и эмоциональных нагрузках.

До поры жизнь Панюкова протекала ни шатко ни валко, пока через несколько лет в деревне не объявился Вова. Он помыкался в Москве, в меру бандитствовал, прилепился к солидному шефу, который помог ему стать управляющим автосервисом. Вова прибыл на малую родину по секретному поручению шефа с задачей спрятать в российской глубинке от армии его великовозрастного отпрыска, отчисленного из университета за систематические прогулы и завал сессии. Предваряя появление уклониста, Вова вручает Панюкову толстенный конверт с пачкой денег на расходы. Панюков никогда не видел таких денег. Так в романе появляется второй главный герой – Гера.

Скрываясь от призыва, он ожидает своего деревенского укрывателя в зале железнодорожного вокзала, но нарывается на патруль. Вездесущее государство не дремлет, проникая во все щели. Впрочем, Гера с честью выходит из положения.

«Только уселся на скамейку – из городка в вокзал вошел запыленный прапорщик, сурово оглядел зал и вышел на перрон. Через минуту объявился вновь, прошелся взад-вперед, поскрипывая высокими военными ботинками, поглядывая на Геру, и скоро с хмурым видом направился к нему – не прямо, а как-то боком, словно подкрадываясь вдоль стены. В Гере все заныло, но взгляд он не отвел. Прапорщик встал перед ним, навис, спросил, как у него дела. Гера не ответил, только пожал плечами, стараясь выглядеть спокойным и равнодушным. Прапорщик долго, с угрюмым видом знатока, разглядывал картину за спиной Геры, и желваки под синей кожей его щек ходили одобрительно, потом вдруг потерял интерес к картине и деловито потребовал у Геры полтинник. Гера, не глядя, достал из кармана куртки сотню и протянул прапорщику; тот взял ее брезгливо и молча вышел в городок, оставив по себе ребристые следы ботинок на мокрых половицах». (Рутинная иллюстрация того, как и чем компенсируется строгость русских законов.)

Наконец они встречаются: крестьянин и тинейджер, – пересекаются два разных мира. Панюков увидел и с жалостью оглядел «его худые, словно прутья, руки, тонкую шею, позвонки, торчащие как будто по отдельности, будто и не были они одним хребтом. Лопатки, тонкие и острые, как крылышки бесперого птенца, ходили ходуном, как если б он хотел взлететь, но слишком маленькие крылья ему взлететь не позволяли».

Оценив физические параметры гостя, Панюков вынужден внести недостающий элемент цивилизации в свое хозяйство, соорудив во дворе дома сортир. Он так объясняет Гере свою инициативу по благоустройству:

«– Нам это ни к чему; мы в хлеву ходим, с верхотуры; куда корова ходит, туда и мы, и убираем за собой и за коровой; а ты – да ну тебя! – ты еще свалишься к корове с верхотуры, хребет сломаешь, отвечай потом; вот и построил, как в отеле; пользуйся».

Так Гера оказывается в глуши, оторванный от цивилизации, с ноутбуком, но без связи с интернетом и с мобильным телефоном, который не везде можно подзарядить. Чем заняться в этой глубинке? И Гера создает файл с названием «Трепотня», где почти ежедневно фиксирует свои свежие впечатления. По сути дела, подобно Лизе Бернадской, он начинает вести дневник, с той лишь разницей, что написанное можно стереть в одну секунду. У дневника есть конкретный адресат – Таня, в которую до безумия влюблен герой. Своя обожаемая женщина есть и у Панюкова.

По сути дела, Андрей Дмитриев создал классический любовный роман, где обе романтические линии, Панюкова и Геры, развиваются, то пересекаясь, то расходясь. Да, это роман, а точнее, неторопливо разворачивающаяся история романов двух мужчин и двух женщин. Здесь нет ни стремительного развития сюжета, ни детективной канвы, создающей лихорадочное возбуждение, но текст читается с неослабевающим вниманием. Отчего же от книги трудно оторваться, ее глотаешь сразу и целиком? От растущего напряжения набирающих психологическую энергию любовных линий, от непредсказуемости поступков героев, глубинные мотивы которых, побуждающие к тем или иным решениям, до поры скрыты, от абсолютной непредсказуемости поворотов сюжета. На память приходит письмо А. С. Пушкина своему конфиденту о том, что неожиданно для автора выкинула героиня «Евгения Онегина» Татьяна: «вышла замуж».

Оба, Панюков и Гера, ушиблены идеальной любовью. Не подумайте только, что автор ханжески отворачивается от ее чувственной стороны. Его описания моментов интимной близости порой достаточно подробны, но при этом целомудренны! Идеальная любовь, как правило, чревата катастрофой. Ее тревожное предчувствие нарастает с каждой следующей переворачиваемой страницей книги.

Геру любовь настигла в книжном магазине, хотя до этого он, как большинство его сверстников, чтение не особо жаловал. В книжный он забежал за диском, но увидел Таню и влюбился с первого взгляда. Однако девушка испарилась. Гера бросился ее искать и настиг в букинистическом отделе. Но подойти к ней мешала стеснительность. Гера схватил первую попавшуюся книгу и стал искоса наблюдать за девушкой. Первой попавшейся книгой, в которой он ничего не понял, оказались письма и дневники А. В. Суворова. Таня сама подошла к нему, и они разговорились. К этому времени Гера уже давно болтался по улицам, выработав ритуал «убийства времени». Этому уличному образу жизни Гера был обязан, как ни странно, школам!

Из первой, элитной, неординарный подросток был вытеснен по той же причине, по которой Лизу Бернадскую из предыдущего романа пытались не зачислить: все та же новая песня о «главном» – страх директора перед снижением рейтинга. В районной школе его чуть не подсадили на наркотики. Парень стал прогуливать, но почти до конца учебного года никто не удосужился сообщить об этом в семью.

Таня – то ли студентка, то ли дистрибьюторша, что не имеет существенного значения. Главное – они стали встречаться ежедневно. Таня реально становится тьютором Геры, регулярно прочищая ему мозги.

Так, проходя по Бронной, показав на темные окна серого дома, Таня сообщила, что здесь был ГУЛАГ. Гера слышал о ГУЛАГе, но до тех пор думал, что это где-то в Сибири.

Татьяна, когда он с ней только познакомился, «не захотела обсуждать с ним телепередачу о варягах, чем-то ужасно возбудившую его. Сказала, как отрезала: „Это вообще нельзя смотреть. Или свобода, или ящик“.

Гера тогда промямлил что-то о цивилизации, об информации, что-то о массовой коммуникации – в ответ услышал от нее безоговорочное, точно уже обдуманное и заготовленное (не для него; это была всего лишь третья их встреча, но – для себя или для всех): „Бывали и цивилизации, смыслом которых было поедание людей и принесение их в жертву, – где, где они теперь? Каннибализм, людские жертвоприношения есть и сейчас, но под запретом; все мы считаем это дикостью и страшным преступлением. Были еще цивилизации, задолбанные на наркоте, – и все они рухнули. Наркотики есть и сейчас, но кайф от них – не наше божество, наркотики – беда, распространение наркотиков запрещено, везде преследуется как преступление… Рабовладельческие цивилизации – где все они теперь? Людьми торгуют и сейчас, и в рабстве держат, но ведь в тайне, в подполе, в борделе, и всем за это полагается тюрьма. После того как рухнет, как все рухнули, и наша гаденькая цивилизация, на смену ей придет какая-то другая, я не могу сказать какая, но я уж точно говорю – без телевидения. Оно, конечно, где-то будет: в подвале, в тайне, в информационном бардаке, но – подпольное, запретное и презираемое всеми нормальными и уважающими себя людьми».

В другой раз, когда он выразил расхожее мнение о гастарбайтерах: «Понаехали тут…», она ответила гневной отповедью: «Так, о нерусской речи. Во-первых, эти люди, кроме своей нерусской речи, худо-бедно знают и наш русский, а мы их языков не знаем. И уже в этом их над нами превосходство. Они не пьют виски, не пробовали каппучино, для них все это слишком дорого, они работают с утра до вечера, а не болтаются по городу по целым дням. Из тех грошей, что им здесь платят, они большую часть отправляют своим семьям. На их судьбу пришлись и войны, и развал, и разорение. Они такое повидали и пережили, и не по своей вине, что нам с тобой не снилось, но даже это все – не главное. А главное у них – неотменимая отмена будущего».

Позже, встретившись с отцом Геры, пожелавшим познакомиться с девушкой, которая «доминирует» над его сыном, Татьяна не постеснялась сделать старшему замечание, упрекнув его в неправильном употреблении слов: не «доминирует», а «довлеет». После ухода гостьи отец поинтересовался: а не еврейка ли она? Поскольку, с его точки зрения, сегодня только евреи ратуют за чистоту русской речи. Гера откровенно поделился репликой отца с Татьяной и получил еще один урок: «Вот я подумала, и я бы уточнила. Я бы поправила твоего отца. Мы все здесь до того уже дошли, что каждый из нас, кому небезразлично слово и даже Слово с большой буквы, в его первоначальном смысле, – каждый из нас, в толпе всех прочих, к Слову равнодушных и глухих, становится как бы евреем, – то есть становится евреем в первоначальном, вечном смысле, – то есть становится изгоем в любой толпе, поскольку он принадлежит к народу Слова, народу священников – гонимым и непонятным, презренным и оболганным, вызывающим смех, ненависть и брезгливость. Все те немногие, что сохранили верность Слову в его извечном смысле, – уже поэтому евреи, даже когда они не жалуют евреев сами…» (На память немедленно приходит высказывание М. Цветаевой о том, что все поэты – жиды.)

А вообще-то Таня – татарка из Чувашии, из татарской деревни (опять деревня!) Алымовки. Откуда у этой девчонки такие чеканные формулировки, отражающие мудрость восприятия окружающей действительности? Я понимаю Полину из романа «Тупо в синем и в кедах», но у той за спиной огромный опыт прожитой жизни. Ей в спину дышит «почва и судьба», а здесь? Ответ на этот вопрос, на мой взгляд, коренится в строке из баллады В. С. Высоцкого: «Значит, нужные книги ты в детстве читал»[51]. Но ведь эти книги кто-то же должен был подсунуть девчонке из татарской деревни. Следовательно, был учитель, как выясняется в финале романа, весьма своеобразный. Он-то и разрушит идеальную любовь Геры.

Под влиянием Тани Гера решает поступать на исторический факультет, что встречает сопротивление отца, настаивающего на юридическом: «И без тебя найдут, кому врать»; «А жить на что, решил? Ты решил, кто тебя будет кормить?» Таковы житейские аргументы отца. Но под давлением жены он соглашается с выбором сына. Между тем Гера мечтает написать книгу о А. В. Суворове. Не о том хрестоматийном, известном по высказываниям «пуля – дура, штык – молодец», «глазомер, быстрота и натиск» и т. п., а о подлинном Суворове – желчном, скептичном, отдающем себе отчет в том, где и в какое время он живет, дающем своему времени соответствующие оценки: «Для Отчизны наибольшая опасность не во внешнем вороге таится, а в собственных ея идиотах». Не случайно, скрываясь от призыва в армию в российской глубинке, Гера, наряду с файлом «Трепотня», заводит файл «Суворов».

В силу обстоятельств Гера оказался оторван от любимой женщины. Да-да, именно женщины. Гера с Таней стали близки. Момент их первой интимной близости автор описывает подробно и бережно, для чего требуется виртуозное писательское мастерство.

Love story Панюкова не менее романтична. Его роман с зоотехником Саней развивается неторопливо, их отношения целомудренны. Каждый раз, доходя до леса, они поворачивали обратно, не переступая черту до свадьбы. Эту тонкую грань Панюков чувствует нутром. С Саней нельзя, как со всеми до армии и в армии. От такой любви почти наверняка пропадешь ни за понюх табаку, но любовь не пустяк, она не может быть ничем, ибо дается свыше.

Так в Сагачах сошлись два разных мира: Мир крестьянина и Мир тинейджера. Но оказалось, что не так уж они и различаются. Оба, и крестьянин и тинейджер, наделены талантом вздрагивать от красоты мира, вдыхая солоноватые, телесные запахи травы, густо растущей вдоль дороги, запахи тлена, плесени и земляной сырости, сочащейся из-под полусгнившего штакетника, запах дорожной глины, все никак не просыхающей после недавнего дождя.

Разница лишь в том, что, ощутив себя счастливым человеком, Гера все время «треплется», спеша облечь в слова свое ощущение полноты бытия, а Панюков по большей части молчит или нехотя цедит слова сквозь зубы. Тому есть веские причины. Как-то на околице, восхитившись видом деревни, окутанной розовым предрассветным туманом, Гера поспешил высказать Панюкову свои восторги. В ответ тот, человек земной, поведал Гере библейскую историю этой деревни, переиначенную на свой лад: «Если о нас когда-нибудь напишут священное писание, там будет так написано: Иван споил Ерему, Ерема споил Фому, Фома споил Никиту и братьев его. Михаил споил Василия, Василий, тот – Елену, а уж Елена – та споила всех остальных… На этом наше священное писание закончится, потому что писать будет больше некому и не о ком».

«Скучно это все», – завершает Панюков свою деревенскую сагу. Как это скучно? Жуткие подробности гибели каждого конкретного мужика леденят кровь. Скучно, ибо от этих историй, от такой правды, охватывает безнадежная тоска, парализующая волю, лишающая надежды на какие-либо изменения к лучшему. Так было, так есть, и так будет впредь, рыпаться бесполезно и бессмысленно. Но Панюков как раз пытается рыпаться, упрямо идя наперекор российской безнадеге.

Оба, Панюков и Гера, терпят фиаско своей идеальной любви. Причины стары, как мир: ревность, замкнутость на себе и неумение проговорить с любимой возникшие подозрения.

Панюков приревновал Саню к сильно пьющему ветеринару. По совету Вовы он, непьющий, приняла на грудь портвейна и насильно овладел Саней буквально накануне свадьбы. Саня не простила и ушла навсегда. Сорвавшись в Москву, Гера застает Таню обрезающей ногти на ногах какому-то старику. Это тот самый учитель, с которым она была когда-то близка, но до сих пор продолжает ухаживать за теперь уже одряхлевшим одиноким профессором. Гера не переносит «измены». Попытка профессора встретиться с Герой и объяснить, что былой близости нет и в помине, что дни его сочтены, что надо чуть-чуть потерпеть, не приносят результата.

Финал романа поразительным образом совпадает с финалом романы «Юби».

«В ушах стучал легкий и быстрый молоток, гудел над голубым асфальтом жаркий воздух, и стрекоза звенела в воздухе так глухо, словно бы где-то далеко, в нездешнем мире, – и вдруг звон крыльев стрекозы стал громок; прозрачные и желтые, они уже дрожали перед самыми глазами Геры. Повиснув в воздухе, стрекоза развернулась к нему лицом, и Гера заглянул в ее глаза». Да-да, тот самый

Год спустя в армии не Гера, а теперь уже Герасим – на бронетранспортере, который входит в ущелье. Не в то ли самое, в котором таилась семья Лали? Перекуривая на броне, Герасим видит прозрачный желтый сгусток горячего воздуха, который оборачивается стрекозой! Не тот ли это вертолет, на котором летчик спас семью Лали, за исключением бабушки, которая умерла от голода, не выдержав тягот «маленькой» гибридной войны?

P. S. Что это было? С языка чуть не сорвалась оговорка по Фрейду, а точнее, по Ленину. Так и тянуло назвать коллективного автора эпопеи «Имярек как зеркало русской революции». Забавно, что в название знаменитой ленинской статьи вкралась элементарная школьная ошибка. В данном случае запятая перед «как» не ставится. Но никто не решился на протяжении всего существования империи поправить ее красной ручкой. (Прямо по песне Александра Галича: «Я научность марксистскую пестовал, даже точками в строчке не брезговал»[52].)

Нет, педагогический триптих отнюдь не зеркало. Слишком долгое разглядывание себя в зеркале чрезвычайно опасно, ибо поднимает со дна души нарциссизм. Что и происходит сегодня с нелегкой руки присяжных идеологов.

Нет, здесь другое. Все три автора, не сговариваясь, шагнули в зазеркалье, произведя там диагностику кровотока русской жизни. Медики в курсе, что движение крови по сосудам зависит от сопротивления стенок сосудов и вязкости самой крови. Кровь движется из области высокого давления в область низкого.

Писатели-диагносты обнаружили явное нарушение кровообращения в сосудах головного мозга, следствием которого является искажение и потеря исторической памяти.

Повышенная вязкость крови, естественное следствие вязкой лжи и вяжущего страха, грозит аритмией и внезапной остановкой сердца. Таков писательский эпикриз, фиксирующий текущее состояние народного тела. Есть от чего прийти в отчаяние.

Но надежда умирает последней. В чем же она? В просвещении вступающих в жизнь новых поколений. Закономерно, что все три автора пристально вглядываются в лица молодых. Разумеется, с позиции высоколобого интеллектуала упование на просвещение выглядит смешным и наивным. Но именно в этом авторы предложенного триптиха видят свою миссию в культуре.

А кто-то сегодня может предложить иную культурологическую стратегию лечения, исключающую, не дай-то бог, хирургическое вмешательство? Ну-ну! Как убежденно восклицал в таких случаях К. С. Станиславский: «Не верю!»

Очевидно, что подлинная литература не утеряла своего воспитательного потенциала. Отдавая себе в этом отчет, важно помнить, что современные подростки действительно изменились. Они уже не будут довольствоваться ролью пассивных реципиентов воздействия педагога. Молодые люди жаждут активно участвовать в выработке собственного мировосприятия и имеют на это право. Отсюда правы те психологи, которые настаивают на приоритете системно-деятельностного подхода в воспитании подростков.

На практике это означает, что замечательные тексты, о которых шла речь выше, западут в душу подростков, коль скоро они будут превращены в инсценировки, позволяющие юным актерам прожить и прочувствовать драматические коллизии, которые переживают литературные герои.

Но драматизация – не единственный способ втягивания подростков в живую ткань культурного процесса. Не менее действенным инструментом, побуждающим молодых людей к увлекательному погружению в культурный слой, является их участие в проектной деятельности. Особенно ценно, когда интересный проект осуществляется в сотворчестве с реальными, активно действующими создателями современной культуры, определяющими ее магистральное развитие. Нашим детям повезло.