При всех различиях стиля, поэтики, фабульной основы этих произведений их авторов сближает одинаковый фокус зрения. Отчего так? Объекты их наблюдения размещаются в похожих местах: в богом забытом психиатрическом интернате для подростков и в детской онкологической клинике, просто в российской глубинке. Такая оптика имеет свои серьезные основания. Главные герои всех трех романов – нездоровые люди. Ментальные, нравственные это заболевания или смертельно опасные – в данном случае не имеет значения. Мы все живем в перевернутом мире, где, по словам О. Э. Мандельштама, нарушена «ценностей незыблемая скала», где аномальные отношения между людьми признаются нормой, а нормальное человеческое поведение вызывает подозрения в неадекватности. Не случайно сотрудники психушки, куда в свое время за диссидентскую деятельность упрятали генерала П. Г. Григоренко, поражались тому, как он мог ради этой деятельности отказаться от зарплаты в восемь тысяч рублей. В самом деле ненормальный.
Не вчера это началось. Нехлюдов, герой романа Л. Н. Толстого «Воскресение», мучительно размышляет: «Я ли сумасшедший, что вижу то, чего другие не видят, или сумасшедшие те, которые производят то, что я вижу?»[44] Увы, жизнь в зазеркалье, в перевернутом мире, не канула в прошлое. Художники, с точки зрения обывателя тоже люди не вполне адекватные, это тонко чувствуют. Замечательный поэт Александр Павлович Тимофеевский, который когда-то количественно определил круг своих читателей: «один сумасшедший напишет – другой сумасшедший прочтет», – недавно дописал свое стихотворение, рожденное в 1959 году.
Примета времени – молчанье,
Могучих рек земли мельчанье,
Ночей кромешных пустота
И дел сердечных простота.
Как обесценены слова…
Когда-то громкие звучанья
Не выдержали развенчанья.
Примета времени – молчанье.
Примета времени – молчанье.
Предпраздничная кутерьма…
Ноябрьский ветер, злой и хлесткий,
Бесчинствует на перекрестке.
Стоят такси, оцепенев,
И не мигают светофоры,
По главной улице в стране
Проходят бронетранспортеры.
Проходят танки по Москве,
И только стекол дребезжанье.
Прохожий ежится в тоске.
Примета времени – молчанье.
Мысль бьется рыбою об лед,
И впрямь, и вкривь, в обход, в облет.
И что ж – живой воды журчанье
Сковало льдом повсюду сплошь.
Мысль изреченная есть ложь.
Примета времени – молчанье.[45]
За то, что правдой не своею
Мы мерили дела свои,
Нам поле не дано засеять
И разгадать закон любви.
Воспоминанья нас пытают,
И горек хлеб наш, как трава,
Сегодня с наших уст слетают
Вчерашней истины слова.
Нам жизнь не в радость и не в зависть.
Охоты нет, азарт пропал,
Как будто вдруг мы оказались
С обратной стороны зеркал,
Где так же всё и всё иначе,
И занимает нас едва ль
Воображаемая удача,
Воображаемая печаль.
Там море превратилось в горы,
Дома там строят без окон,
И судят жулики и воры
Идущих защитить закон.
Надеюсь, сказанного достаточно, чтобы понять главный посыл авторов трех названных выше романов, пытающихся увидеть наше недавнее прошлое и настоящее глазами простодушных.