Однако вернемся к идее наведения мостов между педагогами прошлого, мостов, что позволяют проследить подземные течения, сливающиеся в единый поток живой педагогики. Иногда творцы сами находят друг друга. Такой пример явлен в одной из предыдущих глав: Корчак читал Макаренко и восхитился его педагогической системой!

Но так бывает далеко не всегда. Не будем забывать о том, что Корчак и Макаренко – современники. Продолжим эту работу, выстраивая мысленные мосты, связующие родственные души педагогов, которые жили в далекие друг от друга эпохи. Мы помним, что Корчак выбрал для себя псевдоним Старый Доктор (под этим именем он выступал по радио с беседами). Какое неслучайное совпадение: свое итоговое сочинение русский хирург и ученый-анатом, естествоиспытатель и педагог Николай Иванович Пирогов (1810–1881) назвал «Дневник старого врача»[14]. Еще один мостик в прошлое! Давайте же обратимся от одного старого доктора к другому. Пирогов известен как выдающийся медик, но, к сожалению, его деятельность в качестве реформатора образования осталась в тени. Между тем именно в этой сфере не менее, чем в медицине, развернулся его просветительский и организационный талант реформатора.

Николай Пирогов. Литография П. Бореля. Нач. 1860-х

Будущий выдающийся хирург и тайный советник поступил на медицинский факультет Московского университета в шестнадцать лет. После его окончания Пирогов несколько лет учился и работал за границей, а затем возглавил кафедру хирургии в Медицинско-хирургической академии Санкт-Петербурга. В этот период Пирогов заложил основы новой медицинской дисциплины – топографической анатомии, издав первый анатомический атлас. В 1847 году он уезжает на Кавказ в действующую армию, чтобы проверить открытые им операционные методы на практике. В 1854–1855 годах участвовал в Крымской войне, был главным хирургом во время обороны Севастополя.

После Крымской войны Пирогов отправился в Одессу. Здесь он был попечителем учебного округа. В 1858 году Николая Ивановича перевели в Киевский округ. Он хотел реформировать систему образования, но из-за конфликта с властями ничего не получилось. В 1862 году Пирогов жил в Гейдельберге, где руководил обучением русских кандидатов в профессора. В это время он посетил Гарибальди, находившегося в тюрьме, осмотрев его раненую ногу и определив, что из нее не была извлечена пуля, чем фактически спас знаменитому революционеру жизнь.

В расцвете сил Пирогов покинул Германию и поселился в имении Вишня, расположенном вблизи Винницы. В 1877 году Александр II вспомнил о талантливом хирурге и хотел, чтобы тот отправился на Русско-турецкую войну. Николай Иванович, будучи уже в пожилом возрасте, согласился. Он поехал в Болгарию и организовал лечение раненых солдат. Его наградили орденом Белого орла и подарили золотую табакерку.

Знакомая до боли отечественная история. Несмотря на выдающиеся заслуги во время Крымской войны, Пирогова задвинули в период заморозков и вынудили эмигрировать. Затем, в период краткой политической оттепели, вспомнили о его существовании и использовали по полной программе.

В воспоминаниях Пирогова прежде всего поражает предельная честность автора. Больше всего он боится слукавить перед читателем (даже неосознанно), что характерно для мемуарного жанра; потому не скрывает своих ошибок и просчетов. Он не дает воли притворству и скрытности. Главное для него – откровенность с самим собой.

Точно так же и Корчак в своих произведениях, не рисуясь перед читателем, не боясь показаться карикатурным, повествует о тех глупостях, которые совершал, входя в профессию. В частности, в его книге есть эпизод, когда он схватил палку, не будучи в силах остановить разбушевавшихся воспитанников, но вовремя опомнился.

Почему это так важно для нас, сегодняшних педагогов? Потому что ошибки, в результате которых сделаны правильные выводы, не менее важны, нежели достижения. Кроме того, такой анализ педагогических просчетов позволяет педагогу двигаться вперед, набивая собственные шишки. Ничего страшного, ведь и великие неизбежно проходили этот этап своего профессионального становления. Если бы хватало времени, то в качестве живого учебника педагогики я написал бы книгу «История педагогических ошибок».

Да, этих докторов роднит многое. В частности, оба они врачи и естествоиспытатели, которым ведомы материальные факторы, влияющие на развитие ребенка: физиологические, биохимические и т. п. Но оба видят и то, что явно не укладывается в сциентистский подход к педагогике.

«Только одно понятие о Боге, или – у атеистов – понятие о мире (их Боге), может быть понятие без отрицания; все другое на свете, понимаемое или представляемое нами, должно иметь и собственное свое отрицание в нашем уме»[15].

«Наш внутренний быт составлен весь из постоянных, сознательно и бессознательно для нас беспрестанно колеблющих и волнующих нас ощущений, приносимых к нам извне и изнутри нас. С самого начала нашего бытия и до конца жизни все органы и ткани приносят к нам и удерживают в нас целую массу ощущений, получая впечатления то извне, то из собственного своего существа. Мы не ощущаем наших органов; мы, смотря на предмет, не думаем о глазе; никто в нормальном состоянии ничего не знает о своей печени и даже о беспрестанно движущемся сердце, но ни один орган не может не приносить от себя ощущений в общий организм, составленный из этих органов. Ни один орган, как часть целого, не может не напоминать беспрестанно о своем присутствии этому целому. И вот эта вереница ощущений, извне и изнутри, без сомнения известным образом регулированных, и потому скажу лучше – свод (ensemble) ощущений и есть наше „я“, в течение всего нашего земного бытия. Что такое наше „я“ без этих ощущений – этого мы не можем себе представить, но и не можем не допустить возможности существования ощущающего начала без ощущений. Одно „я“ основано на опыте, другое – на логике; есть и третье, основанное на веровании. Декартово cogito, ergo sum может быть без ошибки заменено: sentio, ergo sum[16]; ибо слово „ощущаю наше „я““ можно сказать и не мысля. „Я есмь“ не есть продукт мышления, а ощущения, т. е. чувства, – не мысли, – что существую»[17].

И Пирогов, и Корчак говорят о верованиях. Напоминаю о «Молитвах для тех, кто не молится» Корчака. «Главная немощь духа, – замечает Пирогов, – есть именно односторонность его стремлений на пути прогресса»[18]. Что это – архаичное мышление? А вот и нет. Они оба опережают свое время.

И наконец, задолго до открытий З. Фрейда Н. И. Пирогов прозревает значение бессознательного в формировании личности человека, роль ранних скрытых детских фобий и страхов в возникновении у него невротических состояний уже во взрослом возрасте. «Некоторые впечатления раннего детства остаются на целую жизнь, очевидно, от сильных сотрясений всего детского организма, а также чрез частые рассказы о выдающихся случаях обыденной жизни»[19].

Сохранение достоинства личности – вот что волнует И. П. Пирогова наряду с вопросами метафизики. Его цепкий взгляд фиксирует проявления человеческой низости. «Сегодня случайно услыхал об одной человеческой низости, свойственной исключительно холуйству. Максим, с детства почти оставленный отцом-солдатом в дворовых, обязанный нам своим, относительно порядочным, состоянием (тысячи в две), купивший на деньги, приобретенные у нас, дом и землю, оказался таким злым и коварным, что, лаская в моем присутствии моего кота Мошку и зная, что я его люблю, бьет его напропалую за глазами только за то, что ему, коту, а не ему, Максиму, достаются кости от жаркого за обедом.

Притворство с жестокостью и зависть к животному – вот до чего низводит человека холуйство, и без всякого глубокого мотива! Притворство без нужды! Я не терплю ласкательств – это он, Максим, знает; жестокость страсти – холодная, насмешливая и бесцельная. Зависть без причины: он сыт и от своего, и от нашего стола; да и к кому же зависть – к кошке! Низко до тошноты и тем тошнее, что в таких проявлениях видишь унижение общего всем нам человеческого достоинства…»[20]

Кот Мошка приказал долго жить. После этого печального события в книге появилась вставная глава: «История рождения, жизни, страданий и смерти моего верноподданного кота Мошки».

Подумать только: в дневнике старого врача идет напряженная рефлексия, ищутся ответы на серьезные мировоззренческие вопросы. И вдруг вставная глава про какого-то кота. «Итак, судьба моего Мошки действительно драматична, если возьмем в соображение, что он, чудесно спасенный от пагубного ливня, в самом раннем детстве был перенесен в среду людей, был оставлен жестокой матерью на произвол судьбы, ошибочно признавался долгое время за кошку и носил незаслуженно женское имя. Наверное, на роду ему было написано не наслаждаться цельною и нормальною кошачьей жизнью»[21].

Н. И. Пирогов размышляет о природе привязанности человека к животным, о том, почему их смерть мы переживаем порой острей, чем гибель иных знакомых нам людей. Вновь и вновь мы убеждаемся в актуальности и непреходящей ценности его размышлений.

Когда в 2023 году разворачивалась операция по эвакуации людей из затопленной Херсонской области, часть волонтеров сосредоточилась на спасении животных. Что вызывает нарекания со стороны тех, кто считает, что в первую очередь нужно спасать людей, не отвлекаясь на братьев наших меньших.

«В чувстве нашей привязанности к животным, я полагаю, играет важную роль представление, которое мы имеем о животном. В этом представлении есть нечто странное. Я где-то читал, что Гегель признавал в безмолвии животных нечто мистическое. Я вполне разделяю этот взгляд философа. Всякий из нас не может не видеть в животном сходства с собою и вместе с тем не может ясно понять причину огромного различия, лежащего пропастью между нами и животными. Организации животных, так же как и нашей, предписано высшим начальством чувствовать, а следовательно, наслаждаться и страдать; суждено также и бороться с стихийными силами, а по учению Дарвина даже и совершенствоваться, изменяясь и переходя из низших форм и типов в высшие. И, несмотря на это тождество основных и самых существенных свойств животной и нашей организации, – все-таки пропасть. Ни животное меня не понимает, ни я животного, то есть его субъективную сторону не могу вполне понять и поневоле сужу о ней только по себе (то есть по своей субъективности). Гегель прав: существо, действующее во многих отношениях совершенно сходно со мною, обнаруживающее ясно чувства, страсти и даже мысль, немо; оно смотрит на меня, ласкает, зовет, ищет меня, просит у меня пищи, и все молча; невольно представляется – незнакомым с функциею Рейлевого островка и даже с его присутствием или отсутствием в мозге животных, – невольно, говорю, думается таким особам, что тут что-то неладно, что животное, верно, скрытничает, содержит от нас в тайне свои мысли, короче, поступает как немой карлик в волшебных сказках…»[22]

Нет, главку о коте ни в коем случае нельзя считать вставной частью, инородной по отношения к остальному тексту записок старого доктора. Книга отнюдь не случайно носит название «Вопросы жизни». В этом разделе, целиком посвященном духовному складу, Николай Иванович Пирогов доходит до понимания ядра личности, в основе которой – сочувствие, сострадание. Но при всем при том он человек зоркий, и потому ему чужды сентиментальные иллюзии в отношении человеческой природы. Увы, мы живем не в раю. И он сам не святой.

Беспощадный к самому себе, на склоне лет Николай Иванович испытывает глубокое чувство вины перед обиженными им людьми.

«Еще тяжелее бывает мне, когда находит на меня воспоминание об оперированном, также лет 40 тому назад, старике; только однажды в моей практике я так грубо ошибся при исследовании больного, что, сделав литотомию, не нашел камня. Это случилось именно у робкого, богобоязненного старика; раздосадованный на свою оплошность, я был так неделикатен, что измученного больного несколько раз послал к черту.

„Как это вы Бога не боитесь, – произнес он томным, умоляющим голосом, – и призываете нечистого, злого духа, когда только имя Господне могло бы облегчить мои страдания!“

Какой урок в этих словах страдальца! – я их как будто и теперь еще слышу. Как бы много пришлось переделывать себя, если бы можно было спустить с плеч полвека»[23].

Спустя почти столетие с момента написания этих записок мы осознаем, как же прав был старый врач в определении сверхзадачи образования. Это укрепление человеческого достоинства, «о котором так много говорится и для поддержания которого так мало делается».

Однако помимо вопросов экзистенциальных, в центре рефлексии Н. И. Пирогова – проблемы мировоззренческие. Доктор фиксирует, что мировоззрений у него было множество и с годами они менялись, что вполне естественно. Способность меняться – драгоценное качество человека. Тем не менее глубинные базовые черты мировоззрения, заложенные в детстве, сохранялись до старости. Поэтому он подробно анализирует те исторические и социально-психологические условия, в которых они формировались.

Детство Н. И. Пирогова проходило в условиях общенационального патриотического подъема, вызванного победой над Наполеоном и заграничными походами русской армии, освободившей страны Европы от узурпатора. «Не родись я в эпоху русской славы и искреннего народного патриотизма, какою были годы моего детства, если бы из меня не вышел бы космополит; я так думаю потому, что у меня очень рано развилась вместе с глубоким сочувствием к родине какая-то непреодолимая брезгливость к национальному хвастовству, ухарству и шовинизму»[24].

Примечательно, что другой замечательный педагог, В. П. Острогорский, также раздумывал о проблемах подлинного и мнимого патриотизма, соотношении патриотического и космополитического воспитания в российском образовании. «Многие из великих людей Германии, Франции, Англии заслуживают свою славу, стремясь к целям, не имеющим прямой связи с благом их родины; например (чтобы ограничиться сферой их деятельности, доступной частным людям), многие из величайших ученых, поэтов, художников имели в виду служение чистой науке или чистому искусству, а не каким-нибудь исключительным потребностям своей родины. Бэкон, Декарт, Галилей, Лейбниц, Ньютон, Гумбольдт и Либих, Кювье и Фарадей трудились, думая о пользах науки вообще, а не о том, что нужно для блага известной страны, бывшей их родиною.

<..>

У нас не то: историческое значение каждого русского великого человека измеряется его заслугами родине, его человеческое достоинство – силою его патриотизма. Ломоносов, Державин, Карамзин, Пушкин справедливо считаются великими писателями, – но почему? „Потому что оказали великие услуги просвещению или эстетическому воспитанию своего народа“. Ломоносов страстно любил науку, но думал и заботился исключительно о том, что нужно было для блага его родины. Он хотел служить не чистой науке, а только отечеству. Державин даже считал себя имеющим право на уважение не столько за поэтическую деятельность, сколько за благие свои стремления в государственной службе. Да и в своей поэзии что ценил он? Служение на пользу общую. То же думал и Пушкин»[25].

Заметим, что Острогорский и Пирогов не являлись квасными патриотами, оба свободно владели иностранными языками. Пирогов читал лекции в Германии на немецком языке. Тот же А. С. Пушкин сначала выучился говорить по-французски, а затем родному языку, что не помешало ему стать основателем современного русского литературного языка. На упреки в использовании галлицизмов он отвечал: «Но панталоны, фрак, жилет – всех этих слов по-русски нет» («Евгений Онегин». Глава I, строфа XXVI). Тем не менее Пирогов выступает против раннего изучения детьми иностранных языков.

«И я остаюсь убежденным в том, что наш обычный способ обучения малолеток, едва не грудных младенцев, французскому и английскому языкам нелеп; он позорит национальное чувство, нисколько не содействуя к распространению научных знаний и к расширению мыслительного кругозора в нашем отечестве. Этот способ можно бы было предоставить только одним, готовящимся с пеленок вступать в ряды известного рода специалистов (дипломатов, драгоманов, посланников и царедворцев)»[26].

В чем же глубинная причина атаки Пирогова на раннее изучение иностранных языков детьми? Думаю, она заключается в болезненной проблеме определения собственной идентичности. Кто мы: россияне? европейцы? С недавних пор сюда добавилось ощущение себя новой исторической общностью: советскими людьми.

Старый врач Пирогов, испытавший в своей судьбе подъемы и спады, не довольствовался анализом симптомов болезни. У нас ведь всегда так: то взлет, то посадка, то заморозки, то оттепель, и вновь заморозки. Под занавес жизни слабеющей рукой он производит вскрытие государственного тела, обнаруживая раковую опухоль, пожирающую государство и общество изнутри.

Возникает законный вопрос: не выходит ли доктор за границы своих компетенций? Нет, не выходит, ибо он и его друзья были разносторонне образованными людьми. Среди его товарищей – Владимир Иванович Даль. Боевой флотский офицер, списанный на берег за эпиграмму на начальство. Не отчаялся, выучился на врача, входил в круг медицинского товарищества врачей, возглавляемого Пироговым. Но в историю вошел как гениальный филолог-фольклорист. Поскольку всю жизнь, где бы ни служил, собирал народные сказки и создавал «Толковый словарь живого русского языка». Умер он с Пироговым в один год – 1881-й.