У меня в кабинете висит портрет Януша Корчака. На портрете – лысоватый человек с бородкой и грустными глазами. Внизу даты рождения и смерти, надпись по-польски: «Doktor Janusz Korczak».
Расскажу историю этого портрета. В 1982 году я поехал изучать труды Корчака в Варшаву и встретился там с профессором Александром Левиным, замечательным польским педагогом, автором книг о Корчаке, с которым он был знаком. Левин отбыл срок в советском лагере, потом был сослан на Урал, где организовал детский дом для детей польских офицеров, расстрелянных в Катыни.
Два детских дома, которыми руководил Корчак, уцелели, несмотря на то что вся Варшава была превращена в руины во время войны. Мы сидели с Левиным в кабинете Корчака, и он вспомнил, что лежал здесь, в этом самом доме, в изоляторе с ангиной, когда к нему вбежал Корчак с горящими глазами и показал только что изданную в СССР «Педагогическую поэму» Макаренко. «Эта книга запрещена в Польше, но ты должен ее прочесть. Ее написал замечательный педагог», – прокомментировал свой тамиздатский экземпляр Я. Корчак.
Левин подарил мне тогда живописный портрет, а на стене кабинета висела всемирно известная фотография старого доктора. На ней печальный Корчак с закрытыми глазами, как бы прозревающий свою трагическую гибель, положил руку на плечо ребенка. Проследив за моим взглядом, Александр Левин произнес: «Миф никогда не должен заслонять человека. Я присутствовал при съемках. Это Корчак весело играет с детьми в жмурки. Но, зная трагический финал его жизни, мы подверстываем к нему все остальное».
Я, помнится, возразил, что мифы, как утверждал Платон, вообще говоря, ложь, но есть в них и истина. Соотношение мифа и реальности затрагивает глубинные основания национального самосознания. Очевидно, что без святынь и одухотворяющих душу преданий нет полноценного развития личности. Кроме того, мифы бывают разные. Существуют очерняющие душу мифы, пробуждающие в человеке звериные инстинкты: арийский миф, кровавый навет на евреев, которые в ритуальных целях пьют кровь христианских младенцев. Но есть мифы просветляющие, возвышающие душу. Я предложил продолжить начатый разговор в Москве, пригласив А. Левина к себе. Напомню, на дворе стоял 1982 год, в Польше было введено военное положение. Поэмы и стихи А. Галича находились под запретом.
Александр пообещал приехать и сдержал свое обещание. На кухне я включил катушечный магнитофон «Яуза». У великого барда Александра Галича есть поэма о Корчаке «Кадиш», а там слова: «Но уже поднялся старый Корчак с девочкою Настей на руках».
Левин вздрогнул: «Откуда Галич это знал, мы с Корчаком по очереди носили эту парализованную девочку на руках». А у меня мурашки пошли по коже, ибо возникло ощущение, что я общаюсь с самим Корчаком через одно рукопожатие.
Дальше – больше. Существует миф о том, что, когда пришел приказ переместить Дом сирот из гетто в концлагерь, Корчак построил детей в колонну, а сам шел впереди с зеленым знаменем, на котором был изображен золотой клевер. Сегодня из чудом уцелевших дневников Корчака мы знаем, что он уже не мог ходить, его несли на носилках. Детей, скорее всего, построила его сотрудница Стефания Вельчинская.
Всего этого не зная, А. Галич очень точен:
Пахнет морем, теплым и соленым,
Вечным морем и людской тщетой,
И горит на знамени зеленом
Клевер, клевер, клевер золотой!
Мы проходим по трое, рядами,
Сквозь кордон эсэсовских ворон…
Дальше начинается преданье,
Дальше мы выходим на перрон.
И бежит за мною переводчик,
Робко прикасается к плечу, —
«Вам разрешено остаться, Корчак», —
Если верить сказке, я молчу.
К поезду, к чугунному парому,
Я веду детей, как на урок,
Надо вдоль вагонов по перрону,
Вдоль, а мы шагаем поперек.
Рваными ботинками бряцая,
Мы идем не вдоль, а поперек,
И берут, смешавшись, полицаи
Кожаной рукой под козырек.
И стихает плач в аду вагонном,
И над всей прощальной маятой —
Пламенем на знамени зеленом —
Клевер, клевер, клевер золотой.
Может, в жизни было по-другому,
Только эта сказка вам не врет,
К своему последнему вагону,
К своему чистилищу-вагону,
К пахнущему хлоркою вагону
С песнею подходит «Дом сирот».
«Может, в жизни было по-другому, только эта сказка нам не врет» – это, по сути дела, формула, фиксирующая очистительную правду мифа. Какая нам, в сущности, разница, маршировал Корчак с детьми или его несли на носилках. Главное в том, что он принял решение остаться с ними.
Есть абсолютно точное свидетельство немецкого офицера, что Корчаку предлагали освобождение из лагеря, но он отказался и пошел в газовую камеру вместе со своими воспитанниками. Его мученический конец венчал завершение его утопии.
Но вернемся к подарку Левина. Он подарил мне живописный портрет, и я повесил его в своем кабинете. Через некоторое время приходит комиссия горкома партии, и один из ее членов спрашивает: «Почему это Ленин такой грустный?»
Прошли годы, началась перестройка, ко мне приехала делегация директоров лицеев и гимназий из Тбилиси. Войдя в кабинет и бросив взгляд на портрет, одна из директрис изрекла: «Какая справедливая трактовка Ленина, так несправедливо охаянного в последние годы». С тех пор этот портрет именуется в школе «Грустный Ленин». Так возник местный полумиф и полуанекдот.