Прошло восемь дней, как закончились занятия в школе. Но городской бассейн в парке еще не открылся. Летняя бейсбольная программа еще не началась. Ярмарка и аттракционы запустятся только в первую неделю августа.

По утрам мальчики доставляли газеты, возвращались домой и занимались хозяйством в конюшне, кормили Эстер, пса и кошек, а затем шли завтракать. Три дня в неделю Гатри преподавал летний курс в техникуме в Филлипсе. А их мать по-прежнему жила в Денвере. Им пришлось понять, что мама останется жить там насовсем. Часто по утрам они катались вдоль железной дороги на Эстер, захватив с собой ланч, и как-то доскакали до маленького кладбища на полпути к Норке: там стояла тополиная роща, листья трепетали на ветру, – мальчики съели ланч в неровной тени деревьев, сквозь которые пробивались пятна света, и вернулись домой в конце дня, когда солнце уже садилось за их спинами, отчего от лошади вместе с ними падала вперед общая длинная тень, похожая на мрачное причудливое предвестье того, чем они станут. Занятий в школе не было уже восемь дней, и мальчики по большей части были предоставлены сами себе.

* * *

В один из дней, когда Гатри преподавал в Филлипсе, они вышли к железнодорожным путям на пропитанные креозотом шпалы между рельсами, тянущиеся на запад, прошли мимо дома старика, потом – мимо заброшенного дома в конце Рейлроуд-стрит; было жарко и сухо. Прошли больше мили на запад по черным шпалам промеж блестящих рельсов на красной насыпи. Затем остановились в железнодорожной выемке, прорытой в небольшом холме, достали из карманов монетки и пузырек с клеем.

Вскоре четыре блестящие монетки четырех номиналов были приклеены рядком к горячему рельсу и ждали своей участи: пенни, пятак, гривенник и четвертак, – и солнце в зените светило на них, на медь и на серебро поровну, светило и на ее браслет из комода, который мальчики взяли из гостевой комнаты, покинутой ею много месяцев назад; сначала они примерили браслет на свои запястья – это было еще до того, как они вошли в квартиру к миссис Айве Стирнз и обнаружили ту в кресле, мертвую уже пять часов. Поначалу они не могли придумать, как закрепить браслет на рельсе вместе с четырьмя монетками, ведь он бы не лежал ровно и, скорее всего, соскользнул бы, когда первое большое колесо ударило бы по нему, взлетел бы в воздух, как осколок льда или стекла, и приземлился бы в высокой сорной траве да зарослях краснокоренника, где им пришлось бы его искать и, может быть, даже потерять окончательно, как они теряли пенни и четвертаки раньше, пока не сообразили крепить их капелькой клея. Затем они догадались положить его на рельс так, как если бы надевали его на руку, – попробовали, и получилось нормально. Итак, теперь браслет был закреплен на рельсе рядом с монетами и тоже ждал. Поезд должен был проехать вот-вот.

Они ждали. Уселись в выемке на корточки в пятнадцати футах от путей, прислонившись спинами к высокому откосу, в тени стены из красной глины. Никто на высокой равнине их бы не увидал, да никто и не смотрел в этот жаркий майский день. Айк достал из нагрудного кармана рубашки две сигареты, стянутые у Гатри, передал одну Бобби. Из кармана брюк вынул коробок спичек, зажег одну и поднес к сигаретам, сначала к своей, потом к сигарете брата, затем ткнул горящую спичку в землю. Спичка затухла, выпустив белое облачко дыма. Они курили и ждали. Спустя какое-то время сплюнули, один за другим, между ног на землю. Поезд все не шел. Они курили, потом выставляли сигареты перед собой, любовались ими, затягивались снова, выпускали дым, смотрели друг на друга, опять курили. Поезда не было. Айк плюнул по дуге в сторону рельсов. Бобби тоже плюнул туда же. Они докурили сигареты и затушили окурки. Потом Айк встал и поглядел вдаль на дорогу. Он еще не видел поезда – ни фар, ни черного блестящего локомотива, поэтому вышел на пути и улегся на них, приложив ухо к рельсу. Вскоре его взгляд переменился.

– Идет, – предупредил он. – Близко.

– С чего ты взял? – возразил Бобби.

– Идет, – повторил Айк.

Его голова лежала на рельсе.

– Я слышу.

Бобби встал и прислушался.

– Ладно, – сказал он.

И они снова присели на корточки вместе, скрывшись в тени выемки в ожидании поезда. Кузнечик сидел на травинке и смотрел на них, жевал что-то. Айк бросил в него комком земли, и он прыгнул на путь. Поезд вдали на переезде издал резкий долгий свист. Они ждали. Монеты и ее браслет лежали на рельсе. Вскоре мальчики уже видели состав, чернеющий в дымке. Он приближался, стал громче, больше, ужасал, как оживший кошмар, земля дрожала, а кузнечик все еще смотрел на мальчиков, – и тут поезд поравнялся с ними. Они увидели человека, стоявшего высоко в ревущем локомотиве, и пыль взметнулась в воздух белым вихрем так внезапно и резко, что им пришлось прикрыть глаза, мимо пронеслась длинная вереница грузовых вагонов с грохотом, визгом и скрежетом, с дребезгом, перестуком колес, стык в рельсе перед ними прогибался под весом вагонов, когда по нему прокатывались колеса, – а потом все закончилось, и человек в последнем вагоне оглянулся на мальчиков, и они уставились на него в ответ, но не помахали ему. Когда поезд был уже далеко, они встали и подобрали монеты и ее браслет.

В тени откоса они уселись на корточки и принялись разглядывать свои богатства. Монетки превратились в овальные диски, и профили президентов стали похожи на призрачные неровные блестящие тени. Лица только угадывались, без глубины или рельефа. Ее браслет тоже стал плоским, тонким, как бумага, и ломким. Они передавали друг другу из рук в руки монеты, рассматривали браслет, а потом вырыли ямку в земле и закопали под откосом четыре монеты и мамин браслет, а сверху положили камень.

– Хочешь еще покурить? – спросил Айк.

– Да.

– Ладно.

Он вынул еще две сигареты из нагрудного кармана, и они сидели и курили в пятнадцати футах от путей, в тени. Смотрели, как солнце блестит на рельсах, и какое-то время не говорили и не двигались.