Схватки начались около полудня. Во вторник. Разродилась она около полудня в среду, так что потребовалось на добрых двенадцать часов больше, чем обещал доктор. Но в тот полдень вторника, когда начались схватки, они были поначалу несильными, она даже не сразу поняла, что происходит, только отметила предсказуемые подергивания в пояснице, которые расходились кпереди, а потом в следующие несколько часов они усилились, и девушка догадалась, одновременно ощутив страх и гордость, а еще радость.

Но она не желала поднимать суматоху. Хотела все сделать правильно. Опасалась поддаваться тревоге или обманываться ложным чувством. Так что она не сказала сразу старикам Макферонам, которые работали со скотом в загонах, проверяли новые пары коров и телят погожим теплым поздневесенним днем. Две последние недели, с тех пор как братья свозили ее к врачу, они держались поближе к дому, находили себе работу в конюшне или в загонах, а в тех случаях, когда оба не могли быть неподалеку, делали так, чтобы хотя бы один из них находился рядом с домом, чтобы услышать, если девушка позовет.

И вот в тот вторник, в те первые робкие часы она то сидела в своей спаленке, то выходила из нее, занималась новой кроваткой, одеялами и постельным бельем, наводила порядок в своей комнатке, чистила то, что не было грязным, поправляла то, что не было в беспорядке, протирала пыль там, где пыль и не успевала накапливаться с тех пор, как она вернулась из Денвера. В итоге она подготовилась больше, чем дважды: упаковала и перепаковала вещи в большую дорожную сумку как минимум два раза – то, что ей могло пригодиться в больнице, включая ночнушку, прокладки, детскую одежду, – все, что ей понадобится, судя по книгам, все, что Мэгги Джонс посоветовала ей взять с собой. Прежде она думала, что позвонит Мэгги в день, когда начнутся схватки, но теперь решила этого не делать. Она решила позвонить ей позже из больницы, когда будет что сообщить наверняка. У нее возникло желание остаться с этим наедине. Это только для нее и для них, стариков-братьев, а других не касается. Она решила, что они заслужили это. Так что она занимала себя делами по дому и в своей комнатке, ждала, пока схватки станут сильнее и определеннее, и уже ближе к вечеру, в пять часов, вышла к загону, где работали братья, и стояла в ожидании у дощатого забора, пока они не отвлеклись от коров и телят, которых обследовали, и не увидели ее. И когда они оглянулись, она сообщила:

– Началось. Я просто говорю. Я пока не хочу ехать в город. Слишком рано. Врач сказал, пройдет еще время после того, как начнутся схватки, часов двенадцать или около того, он так сказал, так что спешить некуда. Я просто предупреждаю.

Они держали большого рыжего теленка: завалили его набок и прижали к земле в загоне, чтобы осмотреть, пока взволнованная мать мрачно следила за ними с расстояния примерно десяти футов. Братья Макфероны взглянули на девушку. Затем будто бы все сразу поняли, оба и одновременно, сообразили, что она пытается им сказать. Ослабили веревку, теленок взревел, вскочил на ноги и просеменил к матери, спрятавшись за нею, и старая корова принялась лизать его, успокаивая, утешая, пока двое мужчин подбежали к забору, туда, где стояла девушка, и спросили:

– Это оно? Ты уверена?

– Да, – ответила она.

– Как ты себя чувствуешь? – спросил Рэймонд.

– Нормально.

– Но тебе не стоило даже приходить сюда, – сказал Гарольд. – Ты должна быть в доме.

– Я просто пришла сообщить, – ответила она. – Что началось.

– Да, но… – проговорил он, – черт возьми, Виктория, тебе даже нельзя быть на ногах. Ты должна вернуться в дом. Здесь тебе не место.

– Со мной все нормально, – возразила она. – Я просто хотела сказать вам. Я уже ухожу.

Она повернулась и пошла назад. Они стояли вдвоем у забора, смотрели, как эта хрупкая юная девушка с большим животом и длинными черными волосами, падавшими ей на спину, осторожно идет, освещенная вечерним солнцем, медленно выбирая, куда ступать на изрытой шинами гравийной дорожке. Разок она остановилась, еще не добравшись до дома. Тихо постояла, склонив голову, придерживая живот, ожидая, пока пройдет схватка, и вскоре подняла голову и продолжила путь. Пять минут спустя братья Макфероны, не сговариваясь, даже не приняв явного решения, загнали коров с телятами назад на пастбище, закончили работать в загоне и последовали за девушкой, один за другим, в дом.

Они нашли ее в комнате, она лежала на старой мягкой двуспальной кровати. Склонились над ней. Сообщили, что, по их мнению, ей нужно встать, потому что они хотят отвезти ее в город уже сейчас, а не ждать дольше, что так, на их взгляд, будет гораздо лучше и безопаснее, они не хотят рисковать; сказали ей вставать аккуратно, они отвезут ее прямо сейчас, и вообще она одновременно должна торопиться и делать все медленно. Но она просто посмотрела на них и повторила:

– Еще рано. Я не хочу доставлять беспокойство и выставлять себя дурой.

Так что они ждали до конца дня. Ждали, пока заходило солнце. Потом солнце село, стемнело. Братья зажгли в доме свет. Рэймонд пришел на кухню, приготовил на плите ужин на троих. Но, когда еда была готова, девушка есть отказалась – вышла и посидела с ними за столом, попила теплый чай без ничего. Разок, пока она сидела с ними, пришли схватки, и она уставилась прямо перед собой, дышала, а когда волна боли стихла, оглянулась на братьев и улыбнулась им, пренебрежительно махнув рукой. Они следили за ней, сидя за столом напротив, пораженные. Потом она поднялась и вернулась в свою комнату, прилегла. Братья переглянулись. После они встали, прошли в гостиную, зажгли торшер и делали вид, будто читают «Вестник Холта». Было очень тихо. Каждые двадцать минут или около того один или другой вставал, подходил к двери ее комнаты и глядел, как она лежит в старой постели.

Затем около девяти вечера девушка вышла из своей комнатки в столовую с сумкой. Встала у стола из грецкого ореха.

– Думаю, нам надо ехать сейчас, – сказала она. – Думаю, пора.

В больнице медсестры задали ей все вопросы. Имя, предполагаемая дата родов, группа крови, отошли ли воды и когда, какие у нее схватки, как часто, какой продолжительности, где она их чувствует, какое кровотечение, насколько сильное, какого цвета, чувствует ли движения ребенка, что она в последний раз ела и когда, на что у нее аллергия, на какие лекарства. Она отвечала на все эти вопросы терпеливо и вдумчиво, пока братья Макфероны стояли в молчаливой панике и невыносимом отчаянии, ожидая рядом с ней возле регистратуры, когда эти бессмысленные расспросы закончатся и ее отвезут в безопасное место. Затем медсестры укатили ее в предродовую палату, а братья остались ждать в коридоре; она переоделась в свободный больничный халат, и медсестра осмотрела ее и после сказала, что раскрытие всего три сантиметра. Она снова спросила девушку, как долго у нее продолжаются схватки. Та повторила. Тогда да, весьма вероятно, что придется еще подождать, поскольку раскрытие небольшое. И все же никто не может сказать точно, сколько времени это займет: она сама наблюдала случаи, когда ребенок рождался очень быстро, после того как решал выйти на свет, так что будем надеяться.

Спустя час без изменений медсестры позволили братьям Макферонам прийти к девушке и остаться с ней в предродовой палате. Девушка попросила медсестер впустить их. Они вошли очень тихо и осторожно, держа в руках шляпы, будто посещали какое-то официальное или религиозное мероприятие, на которое опоздали по обстоятельствам вне их контроля, несмотря на лучшие намерения, уселись у стены возле кровати и поначалу даже не хотели смотреть на нее. Это была палата на двух рожениц, разделенная шторой, которая полностью закрывала кровать; изголовье было приподнято, так что девушка сидела в постели. Медсестры поставили ей капельницу, подключили девушку к монитору возле кровати. Когда братья наконец посмотрели на нее, ее лицо показалось им красным и слегка припухшим. Глядела она мрачно.

– Вам сказали, что, возможно, еще долго? – спросила она.

Они кивнули.

– Надо было подождать, – сказала она. – Я приехала слишком рано.

– Нет, брось, – возразил Рэймонд. – Ты приехала как раз вовремя. Это мы опоздали, если уж на то пошло. Тебе гораздо лучше находиться здесь, чем там, в доме.

– Я не хотела доставлять хлопот, – посетовала она. – Я думала, роды близко.

– Нет, – сказал Гарольд. – Ты нам помогла. Мы очень нервничали, ожидая вот так, вдали от города. Мы были полностью готовы приехать на пять часов раньше, если хочешь знать.

– Я просто хотела сразу родить, чтобы вы тут не ждали. Теперь уже не получится.

– Что ж, можешь перестать переживать из-за этого, – успокоил ее Рэймонд. – Даже не думай об этом. Просто занимайся своим делом, делай что нужно. И если мы чем-то можем помочь, только дай знать. Мы ничего в этом не смыслим. Мы не знаем, чем можем быть полезны.

– Ну, – добавил Гарольд, – мы можем смотаться за родовспомогателем для коров. Полагаю, это все, что мы знаем о рождении на свет.

Она взглянула на него. На ее лице не отображалось ничего.

– О, черт, – проговорил он. – Ты уж меня прости. Я пытался пошутить. Я не имел в виду ничего дурного, Виктория.

Она слегка встряхнула головой и улыбнулась. Ее лицо сильно раскраснелось, а зубы казались очень белыми.

– Я знаю, – сказала она. – Можешь шутить, если хочешь. Я только рада. Вы оба так добры ко мне.

Затем снова пришла схватка, и они следили, как девушка собралась в постели, дышала, пыхтела, прикрыв глаза. Вскоре, когда волна прошла, девушка открыла глаза, но было ясно, что она все еще сосредоточена на том, что происходит внутри нее и нигде больше, и братья Макфероны сидели на стульях у стены возле ее постели и переживали за нее сильнее, чем из-за чего-либо за последние пятьдесят лет, следили за всем и остались с ней до утра.

В полночь пришел старый доктор Мартин и сообщил им, что они могут съездить домой. Он лично заглянул проверить, как девушка, и обнаружил, что до родов еще далеко.

– В этом нет ничего необычного, – сказал он, – это ведь ее первый ребенок.

Он сообщил, что останется здесь на всю ночь, будет спать в больнице и что медсестры позовут его, если что-то изменится, и могут позвонить братьям тоже, если те хотят. Но братья Макфероны не захотели уезжать. Они остались в палате, и девушке удалось поспать немножко между схватками, она то и дело проваливалась в сон, а возле ее постели сидели они, бдели в молчаливом оцепенении и ждали вместе с ней. Медсестры заглядывали несколько раз в час, проверяли ее, и в эти моменты братья выходили в коридор, но потом возвращались, когда медсестры уходили, удовлетворенные. Так продолжалось всю ночь. На рассвете Макфероны выглядели плохо. Их лица были изможденными и белыми как мел, глаза покраснели и чесались. Девушка, однако, была относительно спокойна и намерена все сделать правильно. Она очень устала, но держалась хорошо. Она все еще сосредотачивалась и очень старалась. Она умоляла их съездить домой отдохнуть, но они не соглашались оставить ее ни по ее просьбе, ни по рекомендациям врача.

Наконец в девять утра, в один из кратких моментов ожидания в коридоре, Гарольд сказал брату:

– Хотя бы один из нас должен съездить домой и покормить скот. Ты ведь знаешь.

– Я не уеду, – ответил Рэймонд.

– Я и не думал. Это уж я понял. Но я вернусь. Оставайся здесь. Будь тут за нас двоих. Я вернусь, как только смогу.

Когда им разрешили войти в палату, Гарольд сообщил девушке, что уезжает, и она ответила, что, конечно, он должен это сделать, и он коснулся ее руки и вышел. Рэймонд снова сел рядом на стул возле ее постели. Когда приходили схватки, он пытался подбадривать ее как мог, и она очень старалась, и время продолжало течь.

Затем Рэймонда вновь попросили выйти в коридор. Он стоял и ждал, когда ее закончат осматривать, но потребовалось больше времени, чем обычно, и когда медсестры вышли, выкатили койку девушки; он увидел ее, и она взглянула на него и слабо улыбнулась, а ее покатили по коридору прежде, чем он успел придумать, что ей сказать, или хотя бы сделать какой-то подбадривающий жест. Одна из медсестер сообщила ему, что доктор Мартин назначил ей капельницу с окситоцином, чтобы ускорить роды, и теперь ее везут в родовой зал. Медсестра сказала, что ему стоит выйти и подышать, похоже, ему это нужно. Кто-нибудь найдет его, когда все закончится.

– С ней все будет хорошо?

– Да. Вам не стоит беспокоиться.

Он встал на улице у заднего входа в больницу, на свежем воздухе, просто дышал и ждал, не опираясь ни на что, стоял поодаль от стены и перил крыльца, будто очутился здесь нечаянно и ему сказали не двигаться и не прикасаться ни к чему, что может его поддержать, пока кто-то не выйдет и не скажет, что можно расслабиться. Никого больше там не было. Он смотрел в переулок и на внутреннюю парковку. Стоял и не двигался. Его руки висели по бокам. Таким доктор Мартин и нашел его час спустя, все еще в каком-то одиноком оцепенении у заднего входа.

– Макферон?

Рэймонд медленно взглянул на него.

– Можете пройти к ней.

– К Виктории?

– Да.

– Она жива?

– Что? Конечно, жива.

– С ней все хорошо?

– Она в сознании и разговаривает. Но устала. Не хотите узнать про ребенка?

– Кто у нее?

– Девочка.

– И вы утверждаете, что с Викторией Рубидо все хорошо?

– Да.

Рэймонд разглядывал его.

– И то, что вы говорите, правда?

– Да. Говорю же, с ней все нормально.

– Не знаю, – сказал Рэймонд. – Я так боялся…

Тут он резко наклонился вперед, схватил руку старого доктора Мартина и крепко дважды ее пожал, отпустил и помчался внутрь.

Она все еще держала младенца на груди, лежа в постели, когда он влетел в палату, а она смотрела на малышку, прижав ее к себе. Она взглянула на него, когда он вошел, и ее глаза сияли.

– Он говорит, с тобой все нормально, – сказал Рэймонд.

– Да. Правда, она прекрасна? – она развернула к нему младенца.

Рэймонд посмотрел на него. У ребенка была густая копна черных, как вороново крыло, волос, красное лицо, слегка бесформенное, несимметричное, на щеке виднелась царапина, и Рэймонд подумал в своей неопытности, что младенец похож на старика, просто какой-то старый морщинистый дед, но ответил:

– Да, это прекрасная малышка.

– Хочешь ее подержать?

– О, ну, я не уверен.

– Можно.

– Я боюсь сделать ей больно.

– Не сделаешь. Вот. Нужно только поддерживать головку.

Он взял малышку, завернутую в белые больничные одеяльца, посмотрел на нее, испуганно поднес к своему старому лицу, будто она была каким-то неодушевленным предметом, хрупкой кухонной утварью.

– Боже мой, – сказал он спустя минуту.

Малышка смотрела на него, не моргая.

– Ну и ну. Господь всемогущий.

Пока он держал малютку, в палату вошел Гарольд.

– Мне сказали, я найду тебя здесь, – объявил он. – Ты в порядке?

– Да, – ответила девушка. – Это девочка. Можешь тоже ее подержать.

Гарольд все еще был в рабочей одежде, в запыленной сеном холщовой куртке, он принес с собой запах улицы, скота и пота.

– Лучше не буду подходить слишком близко, – сказал он ей. – Я грязный.

– Можешь просто покрепче закутать ее в одеялко, – ответила она. – Ей же нужно к тебе привыкнуть.

И он тоже взял малышку на руки, а Рэймонд сел и похлопал девушку по руке. Она была уставшей, бледной и рассеянной.

– Что ж, – сказал Гарольд, – хорошо.

Он глядел на малышку. Держал ее перед собой, и она смотрела на него, не моргая, так же, как и на его брата, будто изучала его, угадывала характер.

– Вот что я скажу, – продолжил Гарольд. – Похоже, женщин у нас теперь стало в два раза больше. Но, полагаю, к этому мы сможем привыкнуть.

Затем вошла новая медсестра, она разозлилась, заявила, что им не положено тут находиться, разве они не знают? Не в послеродовой же палате, когда тут младенец? Они ведь не мужья, верно, и не отцы, и она сказала, что им следует немедленно уйти, к тому же девушке нужно поспать, неужели они не видят, как она устала, и потом она горько посетовала, что младенец должен быть чистым и стерильным, и забрала малышку. Но ни братья Макфероны, ни девушка не возражали медсестре, ведь все уже было хорошо: девушка в итоге родила ребенка без осложнений, ребенок, которого она родила, оказался здоровой ясноглазой девочкой с черными волосами, как у мамы, и это было все, на что кто-либо в городе Холте или где-либо еще в мире имел право надеяться, – так что все было в порядке.

Наутро, через час после восхода солнца, сотрудник, следивший за морозильной камерой округа Холт на Мэйн-стрит, позвонил доктору Мартину домой насчет половины туши. Он хотел знать, что доктор хочет с ней сделать.

– С чем? – переспросил доктор.

– С мясом.

– С каким мясом?

– От Макферонов. Они заявились час назад этим утром и заставили меня открыться, хотя я был еще совсем не готов, даже кофе не выпил. Они привезли заднюю часть отличного молодого бычка породы блэк-болди. Что вы хотите, чтобы я с ней сделал? Я поэтому звоню. Они сказали, это ваше.

– Мое?

– Они сказали, вы знаете, за что.

– Неужели?

– Так они сказали.

– Ладно, – сдался старый доктор. – Полагаю, что знаю. Я даже думаю, что заслужил это.

Тут его голос перешел на визг:

– Да погодите вы! Не отдавайте никому. Я подъеду к вам, дайте только одеться!