На следующей неделе, придя домой с работы, он сообщил ей, что снова хочет на вечеринку. Но она не собиралась туда идти. Она боялась того, что там может случиться, как она будет себя чувствовать после, опасалась угрозы ребенку. Она знала, что ей не следует употреблять ничего дурного, да и в принципе не хотела идти. Она не была с ним счастлива. Все было не так, как она ожидала или представляла, как она мечтала. Они будто бы сразу нырнули в семейные проблемы, пропустив медовый месяц, веселье и молодость.

Когда она отказалась идти на вечеринку, он разозлился и пошел один, хлопнув дверью. После его ухода она немного посмотрела телевизор и легла спать пораньше. Посреди ночи, часа в три, она услышала, как он уронил что-то на кухне, что-то разбилось – банка или бокал, и он зло выругался и пнул осколки, а после она услышала его в ванной, и вот он уже раздевался в спальне. Он улегся рядом с ней: от него разило сигаретами и пивом, и даже с закрытыми глазами она чувствовала, что он смотрит на нее.

– Не спишь? – спросил он.

– Нет.

– Пропустила веселье.

– Что было?

– Ты пропустила. Не собираюсь тебе рассказывать.

Он придвинулся к ней поближе, начал гладить ее по бедру, ощупывать ее под ночнушкой. Он теперь дышал почти возле ее лица, отчего ее щеке стало жарко, а ее волосы колыхались.

– Нет, – сказала она. – Я слишком сонная.

– А я нет.

Он задрал ей ночнушку, провел рукой по ее большому животу, пощупал болевшую грудь.

– Не надо, – сказала она.

Отвернулась, отодвинулась.

Он поцеловал ее, снова притянув ближе, от него пахло силой и жаром, а затем он стянул с нее штанишки.

– Я не могу, – сказала она. – Это плохо для ребенка.

– С каких пор?

– С этих.

– А как же то, что хорошо для меня?

Он уже был напряжен, готов. Подтолкнул ее руку, прижал к себе и заставил обхватить, чтобы она почувствовала живую силу мускулов.

– Тогда можешь сделать что-то еще, – сказал он.

– Слишком поздно.

– Завтра воскресенье. Брось.

Он откинулся на постели. Она не двинулась.

– Ну же, – сказал он.

Она одернула ночнушку на округлом животе, на бедрах, а затем на кровати встала перед ним на колени, закутавшись в одеяло, как в шаль, взяла его член в руку и принялась гладить.

– Не так, – сказал он.

Тогда ей пришлось склониться над ним, несмотря на большой живот. Ее длинные волосы упали вперед, она собрала их и закинула на плечо. Он лежал на спине: ноги напряжены, пальцы задраны вверх, – и, потому что он был пьян, ей казалось, что потребовалось слишком много времени. Склонившись над ним, она постаралась мысленно отключиться. Не думать о нем, не думать даже о ребенке. Наконец он застонал и задергался. После она встала и ушла в ванную, почистила зубы, заглянула в глаза своему отражению в зеркале, умылась – тянула время, ждала, пока он заснет, и так и случилось: он спал, когда она вернулась в комнату. Она снова легла рядом с ним в постель, но не заснула. Лежала часа два: думала, размышляла, пока призрачный свет в комнате все нарастал, постепенно становился светло-серым на высоком пустом потолке, – и все это время она решала, как ей следует поступить. Около шести тридцати она медленно встала с постели, тихонько прикрыла дверь и вышла в коридор. Позвонила в справочную, узнала номер в Холте. Мэгги Джонс была сонной.

– Миссис Джонс?

– Виктория, это ты? Где ты вообще?

– Миссис Джонс, я могу вернуться? Как думаете, они примут меня назад?

– Милая, где ты?

– Я в Денвере.

– С тобой все хорошо?

– Да. Но можно мне вернуться?

– Конечно, ты можешь вернуться.

– Туда, в смысле. К ним.

– Этого я сказать не могу. Нужно спросить их.

– Да, – сказала она. – Хорошо.

Она повесила трубку и прошла в ванную, собрала кое-какие мелочи, купленные ею за пребывание в Денвере, сложила их в маленькую косметичку на молнии, вернулась в спальню, молча выбрала из шкафа ту немногую одежду, что он купил ей, и уже перекинула ее через локоть и собиралась выйти из комнаты, когда он повернулся и открыл глаза.

– Ты что делаешь? – спросил он.

– Ничего.

– Зачем тебе эта одежда?

– Хочу постирать, – сказала она.

С минуту он молча смотрел на нее.

– Который час?

– Рано.

Он уставился на нее. Потом закрыл глаза и почти тут же уснул. Она вернулась в коридор. Его бумажник и ключи лежали на кухонном столе в перевернутой кепке, она взяла деньги и сложила одежду в картонную коробку вместе с косметичкой, перевязала бечевкой и вышла из квартиры; на ней были новые штаны для беременных, но та же рубашка, в которой она приехала, то же зимнее пальто и красная сумочка, которые были у нее все это время, и, держа коробку за веревку, она вышла из дома на холод. Быстро прошла к остановке, села там и ждала автобус больше часа. Мимо проезжали машины, люди шли на работу или в церковь. Женщина выгуливала белую болонку на ленточке. Воздух был стылым, колючим; на западе над городом вздымалось предгорье, багряное в свете раннего солнца, но высоких заснеженных вершин было не видать. Наконец приехал городской автобус, она вошла в него и села у окна, принялась разглядывать воскресное денверское утро.

На станции она три часа ждала тот автобус, что идет на восток через высокие равнины Колорадо, а оттуда дальше в сторону Омахи и еще дальше к Де-Мойн и Чикаго. Когда наконец объявили ее рейс, она взяла коробку с одеждой и встала в очередь, постепенно приближаясь к чернокожему водителю, стоявшему в дверях и проверявшему билеты. Когда очередь уже почти дошла до нее, девушка обнаружила, что Дуэйн тоже здесь, ищет ее, и вдруг испугалась. Он стоял у выхода со станции и оглядывался, потом заметил ее и просеменил торопливой, деревянной походкой, взлохмаченный и злой в сумерках автобусного павильона.

– Куда это ты направляешься? – спросил он.

Взял ее за руку и вытянул из очереди.

– Дуэйн, не надо. Отпусти меня.

– Куда ты убегаешь?

– Что тут такое? – спросил водитель.

– Я с тобой, что ли, говорю? – огрызнулся Дуэйн.

Водитель посмотрел на него, затем повернулся к девушке.

– У вас есть билет? – уточнил он.

– Да.

– Покажете?

Она показала. Он посмотрел на нее пристально, заметил, что она беременна, заглянул ей в лицо и разок снова бросил взгляд на Дуэйна. Забрал у нее картонную коробку. На той висел обычный ярлык «Виктория Рубидо, Холт, Колорадо».

– Это ваше? – спросил он.

– Да, – ответила она, – мое.

– Проходите и садитесь. Я поставлю вещи вниз. Вы ведь этого хотите?

– Не лезьте, – возразил Дуэйн. – Вас это не касается.

– Нет, сэр. Я скажу вам кое-что. Я вижу, что эта девушка хочет сесть в автобус.

Он встал между ними. Это был мужчина среднего роста в серой рубашке и галстуке.

– И она это сделает.

– Черт возьми, Вики! – воскликнул Дуэйн.

Схватился за ее красную сумочку, дернул на себя. Ремешок порвался.

– О, не надо, – взмолилась она. – Оставь ее мне.

– Подойди и забери.

Он держал сумочку подальше от нее.

– Так, – сказал водитель автобуса. – Это не ваше.

– А мне плевать. – Он сделал шаг назад. – Пусть подойдет и заберет, если хочет.

Девушка взглянула на него и тут же почувствовала, что размышлять больше не о чем. Она отвернулась и, когда водитель подал ей руку, приняла ее и осторожно вошла в автобус. Люди, сидевшие на своих местах в обоих рядах, глядели на нее, а она на них, и она медленно двинулась по проходу, и они смотрели, как она идет, а после смотрели на то, что происходит снаружи. Дуэйн теперь шел вдоль автобуса, следуя за ней, пока она не нашла свое место и не уселась, и тогда он встал, держа одну руку в заднем кармане штанов, а другой размахивал красной сумочкой, смотрел на нее и негромко говорил:

– Ты вернешься, – говорил он. – Ты даже понятия не имеешь, как будешь по мне скучать. Ты вернешься.

Она не слышала, но могла читать по губам. Он повторил это. Она покачала головой.

– Нет, – прошептала она, повернувшись лицом к стеклу. – Не буду. Никогда.

Она отвернулась от окна и устремила взгляд в переднюю часть автобуса, ее лицо блестело от слез, которых она не замечала, и вскоре водитель сел на свое место, закрыл дверь, и они отъехали от тротуара в темном подземном павильоне станции. Когда автобус свернул на ярко освещенную улицу, она оглянулась на Дуэйна: он стоял там же, где и прежде, искал ее глазами, следил за уходящим автобусом, и она подумала, что ей должно быть жаль его, почувствовала, что способна пожалеть его – он выглядел теперь таким одиноким и брошенным.

Она спала часть пути. Проснулась, когда автобус остановился в Форт-Моргане. Потом в Браше. Высокие равнины снова начинали зеленеть, и ее это немного порадовало; становилось теплее, и она смотрела в окно на островки полыни и мыльнянки на пастбищах, на первые робкие ростки бизоньей травы и тимофеевки.

Они сделали остановку в Норке, где жила его мать. Девушка никогда ее не видела. Лишь раз говорила с ней, звонила с уличного телефона из будки на шоссе, когда пыталась узнать, где Дуэйн, и теперь уже никогда не встретится с этой женщиной, не увидит ее, но это не имело для девушки никакого значения. Его мать никогда не узнает о ребенке, который родится в городе всего в сорока милях от нее.

Автобус двинулся дальше, и они въехали в округ Холт: местность снова стала плоской, с песчаной почвой, мелькали чахлые деревья на одиноких фермах, гравийные дороги, ведущие строго на север и юг, будто линии, расчерченные в детской книжке, проволочные заборы в четыре горизонтальные нити перед сточными канавами, появились коровы с молодыми телятами на пастбищах за колючей проволокой, то тут, то там обнаруживалась рыжая кобыла с новорожденным жеребенком, а далеко на юге виднелись низкие дюны, синевшие на горизонте, точно сливы. Озимые всходы были единственной настоящей зеленью.

Уже спустились сумерки, когда они в последний раз повернули на запад к городу, проехали под железнодорожным мостом, снизили скорость и въехали в Холт, миновав кафе «У Шаттук» и «Легион». Уличные фонари только включились. Автобус остановился на заправке на перекрестке шоссе 34 и Мэйн-стрит. Девушка встала с места и медленно спустилась по ступенькам. Вечерний воздух был зябким и колючим.

Водитель вынул коробку из багажного отсека и поставил на тротуар, кивнул девушке, и она поблагодарила его, а он ушел на заправку купить себе кофе и после вышел со стаканчиком в вытянутой руке, стараясь не облиться, и затем автобус уехал.

Девушка перенесла коробку к стене заправки, где под козырьком висел телефон. Она снова позвонила Мэгги Джонс.

– Виктория? Это ты? Где ты сейчас?

– Здесь. Я снова в Холте.

– Где?

– На заправке. Как думаете, они меня примут?

– Милая, ничего не изменилось с утра. Может, и примут. Я не знаю. Я не могу говорить за них.

– Мне им позвонить?

– Я отвезу тебя туда. Думаю, тебе лучше спросить их лично.

– Вы не говорили им, что я еду? Что я возвращаюсь?

– Нет. Предоставлю это тебе.