Вечером во время медленного танца она спросила:

– Хочешь после зайти ко мне?

– По-твоему, стоит?

– По-моему, да.

– Тогда, наверно, зайду.

Они танцевали и пили в «Легионе», в баре на шоссе в Холте, вот уже два часа, сидели в промежутках между танцами с другими учителями старших классов за столом в боковой комнате, сквозь раскрытые в честь субботнего вечера раздвижные двери был виден оркестр и танцпол.

Айк и Бобби уехали на выходные к маме в Денвер, и Гатри пришел сюда около десяти вечера один. В «Легионе» уже было дымно и шумно, когда он спустился по ступенькам и заплатил за вход женщине, сидевшей в дверях на табуретке, протиснулся мимо нее к толпе у барной стойки. Оркестр ушел на перерыв, люди сгрудились у стойки, болтали, заказывали выпить. Он купил пиво и перешел к краю танцпола, оглядывая столики и полукабинеты вдоль стены. Тогда-то он и заметил учителей, сидевших за столом слева в другом зале, и среди них была Мэгги Джонс. Завидев его, она помахала, в ответ он поднял свой бокал и прошагал через пустой танцпол.

– Не хочешь к нам присоединиться? – спросила она.

– Не похоже, что у вас остались стулья.

– Через минутку один будет.

Он огляделся. Должно быть, сотня людей втиснулась в полукабинеты и за столики, стояла вокруг танцпола, столпилась у стойки, все пили и болтали, рассказывали истории, то и дело раздавался чей-то смех или крик – шумное, прокуренное место. Гатри посмотрел на сидящих за столиком учителей. Мэгги Джонс выглядела очень хорошо. На ней были черные джинсы и черная блузка, шнуровка на которой значительно ослабла, так что многое оказывалось на виду, а в уши Мэгги вдела серебряные серьги-кольца. В тусклом освещении бара «Легион» ее темные глаза были черны как ночь. Подождав немного, после того как никто не освободил стул, она встала и прислонилась к стене рядом с Гатри.

– Так и думала, что ты решишь сегодня прийти, – сказала она.

– Я здесь, – ответил он.

Оркестр вернулся, вышел на сцену, музыканты взялись за инструменты. Пока они разогревались и настраивались, Мэгги сказала:

– Тебе стоит пригласить меня на танец.

– Ты чертовски рискуешь, – ответил Гатри.

– Я знаю, чего прошу. Я уже видела, как ты танцуешь.

– Не представляю, где это могло быть.

– Здесь.

Гатри покачал головой.

– Видимо, это было очень давно.

– Верно. Я давно за тобой наблюдаю. Дольше, чем ты можешь себе представить.

– Теперь ты меня пугаешь.

– Я не страшная, – отозвалась Мэгги. – Но я и не девочка.

– Никогда так не думал, – сказал Гатри.

– Хорошо. Не забывай об этом. А теперь пригласи меня.

– Ты в этом абсолютно уверена?

– Еще как.

– Ладно, – сдался Гатри. – Не хотите ли потанцевать, миссис Мэгги Джонс?

– Не слишком-то галантно, – заметила она. – Но, видимо, и так сойдет.

Он взял ее за руку и повел на танцпол. Под быструю музыку закружил ее, и она подтанцевала к нему снова, он обвел ее вокруг себя, а потом она опять закружилась и вернулась, и он опять ее закружил, и когда она вернулась в третий раз, то сказала:

– Черт возьми, Том Гатри, я делаю всю работу за двоих.

Но Гатри видел улыбку в ее глазах.

А потом вечер закончился. Зажегся свет, оркестр сыграл последнюю песню. Толпа просила еще, но музыканты устали и хотели домой. Зажглись еще лампы, и внезапно в зале и возле бара стало слишком ярко, и люди начали выходить из полукабинетов, вставать из-за столиков, будто только очнулись ото сна, – потягивались, оглядывались, надевали пальто и медленно двигались к дверям.

– Ты знаешь, где я живу, – сказала Мэгги Джонс.

– Если только ты недавно не переехала, – ответил Гатри.

– Я все там же, – сказала она. – Увидимся у меня.

И она вышла из бара первой, а он поднялся по лестнице и зашел в туалет сбоку от главного коридора. К писсуарам была очередь, он ждал. Справа старик в синей рубашке болтал с мужчиной рядом, пока оба заканчивали свои дела.

– Как давно ты женат, Ларри?

– Двенадцать лет.

– Черт возьми, парень. Долго же тебе еще.

Ларри повернулся к нему, застегнулся и вышел. Гатри встал на его место.

Снаружи полночный воздух был свежим и морозным. Падала мелкая ледяная пыль, сверкала в свете фонарей. Люди окликали друг друга, кричали на парковке. Сквозь тучи проглядывали мириады поблескивающих звезд, чистых и ярких. Гатри завел старый пикап, выехал с гравия на шоссе и спустя пару кварталов повернул на юг, проехал еще квартал до ее дома. На крыльце был включен свет, слабая лампа горела в коридоре. Он подошел к двери и не знал, стучать или нет, но решился войти. Внутри было тихо. Тут она вышла из кухни. Босиком подошла и встала перед ним.

– Поцелуешь меня?

– Кто здесь? – спросил он.

– Мой отец. Я только что заглядывала к нему. Он уже улегся. Уже вовсю спит.

– Что ж, – ответил он. – Стоит попытаться разок.

Она потянулась к нему, и он ее поцеловал. Даже без туфель она была почти одного с ним роста. Он шагнул вперед, обнял ее, и они поцеловались крепче.

– Почему бы нам не пройти в спальню? – сказала она.

Когда Мэгги разделась, оказалось, что ее кожа нежно-кремового оттенка, как с картины. У нее была большая полная грудь, широкие бедра, длинные мускулистые ноги. Он сидел в кресле рядом с кроватью и смотрел на нее. Впервые с тех пор, как он ее знал, она казалась почти заторможенной, нерешительной.

– Я всего лишь большая состарившаяся девушка, – посетовала она. – Не та, к кому ты привык.

Она стояла, одной рукой прикрывая живот.

– Нет, Мэгги, ты очень красива, – сказал Гатри. – Ты этого не знаешь? У меня дыхание перехватило.

– Ты это всерьез?

– Боже, да. Ты этого не знаешь? Я думал, тебе все известно.

– Я многое знаю, – согласилась она. – Но это очень приятно слышать. Спасибо.

Она легла в постель.

– А теперь поспеши, – добавила она. – Чем ты занят?

– Пытаюсь снять с себя ботинки. Ноги так отекли, что не могу разуться, и все из-за того, что ты заставляла меня танцевать. Я будто по реке ходил, такие они мокрые.

– Ах ты бедняжка.

– Ты чертовски права.

– Хочешь, вылезу из постели и помогу тебе?

– Дай мне минутку, – ответил он.

Наконец ему удалось стащить с себя оба ботинка, он выпрямился, снял одежду и голый, дрожащий глядел на нее, – тогда она откинула одеяло, и он залез в постель.

– Боже, да ты ледяной, – удивилась Мэгги. – Придвигайся поближе.

В постели она была невероятно теплой и гладкой, а еще – самой щедрой женщиной, что он когда-либо знал. На ощупь ее кожа казалась бархатной.

– Но послушай меня, – сказала она.

– Что?

– Ты ведь в действительности меня не боишься?

– Боюсь.

– Скажи честно. Я сейчас серьезно.

– Это правда. Порой я не знаю, как тебя понимать.

– Не знаешь?

– Нет.

– Как это? Почему не знаешь?

– Потому что ты не похожа ни на кого больше, – объяснил он. – Тебя будто бы ничего в жизни не пугает, ты словно всегда побеждаешь. Ты всегда остаешься уверенной в себе, несмотря ни на что.

Она поцеловала его. Ее темные глаза изучали его в тусклом свете.

– Порой меня побеждают, – призналась она. – И пугают. Но я просто без ума от тебя.

Она потянулась вниз, коснулась его.

– И похоже, какая-то часть тебя знает, как меня понимать.

– Умеешь ты заинтересовать человека, – ответил Гатри.

* * *

После они уснули. Звезды за ночь сместились к западу, ветер едва дул. Примерно в полпятого утра она разбудила его и спросила, не хочет ли он вернуться домой до рассвета.

– Тебе это важно?

– Мне нет, – сказала она.

Они снова уснули, а потом, когда уже светало, она встала, потому что они услышали, как старик шурует на кухне.

– Мне нужно встать и приготовить ему завтрак, – сказала Мэгги.

Гатри смотрел, как она выбирается из постели, надевает халат, покидает комнату. Он полежал немного, прислушиваясь к их разговору, потом оделся и зашел в ванную. Когда он пришел на кухню, отец Мэгги сидел за столом с обвязанным вокруг шеи полотенцем, а перед ним стояла миска овсяных хлопьев. Старик зыркнул на него.

– А ты еще кто такой? – спросил он.

– Папа, ты ведь знаешь Тома Гатри. Ты его уже видел.

– Чего он хочет? Нам не нужна новая машина. Он пытается продать тебе машину?

Гатри попрощался с ней и поехал домой, сменил ботинки на кроссовки, снова выехал и отправился на станцию, где у путей лежала потрепанная стопка воскресной газеты «Денверские новости», перевязанная бечевкой. Он сел, свесив ноги, на краю платформы, уложенной брусчаткой, скатал газеты, затем встал, загрузил их в пикап и покатил по Холту; ранним утром улицы были еще почти пусты – ни машин, ни людей, и он бросал свернутые газеты из окна пикапа в направлении парадных дверей. Потом он поднимался по лестницам над Мэйн-стрит к темным квартирам над лавками и к середине утра завершил маршруты своих сыновей, вернулся домой, прошел к конюшне, покормил лошадь, кошек и пса. Дома состряпал себе яичницу и тост, выпил две кружки черного кофе, сидя на кухне, пока солнце светило ему в тарелку. Покурил немного. Затем лег на диван и читал газету. Три часа спустя проснулся с газетой на груди, она прикрывала его, как бродягу на скамейке. Он еще полежал тихонько один в пустом доме, вспоминая прошлую ночь и ее, гадая, что может начаться. Думал над тем, хочет ли он этого и если да, что это значит. Позже днем он позвонил ей.

– У тебя все хорошо? – спросил он.

– Да, а у тебя?

– И у меня.

– Хорошо.

– Мне понравилось, – сказал он. – Как думаешь, ты бы хотела еще как-нибудь встретиться?

– Ты ведь не предлагаешь настоящее свидание? – спросила Мэгги. – При свете дня?

– Не знаю, как это называть, – ответил Гатри. – Я просто говорю, что хотел бы пригласить тебя на ужин «У Шаттук» и раскошелиться на гамбургер. Посмотрим, как пойдет.

– И когда ты думал это сделать?

– Прямо сейчас. Этим вечером.

– Дай мне пятнадцать минут, чтобы собраться, – сказала она.

Он повесил трубку, поднялся к себе, надел чистую рубашку, зашел в ванную, почистил зубы и причесался. Взглянул на себя в зеркало.

– Ты этого не заслуживаешь, – проговорил он вслух. – Даже не смей воображать, будто заслуживаешь.