В конце зимы наступил вечер, когда Рэймонд Макферон отправился в город на встречу совета управляющих фермерским кооперативным элеватором округа Холт. Рэймонд был одним из семерых фермеров и скотоводов, избранных в совет. Когда собрание закончилось, он отправился с другими участниками выпить в «Легион», сел с ними за столик, и тут один из тех, кто сидел напротив, не фермер, а горожанин, которого Рэймонд знал только по имени, сказал:

– Жаль, что у вас не вышло с той девушкой.

– Мне тоже, – ответил Рэймонд.

– Но вы ведь наверняка все же ей попользовались.

– О чем ты?

– Вы ведь спали с ней по очереди. Так все было? Скажи уж нам теперь правду. Было приятно? – мужик оскалился.

У него были мелкие, ровные, но редкие зубы.

Рэймонд посмотрел на него молча. Затем перегнулся через стол, взял его за грудки одной рукой и произнес:

– Еще раз скажешь что-то в этом духе про Викторию Рубидо, и я проломлю тебе гребаную башку.

– Какого черта?! – воскликнул тот. Попытался вырваться. – Отпусти!

– Ты слышал, что я сказал, – пригрозил Рэймонд.

– Отпусти. Я не имел в виду дурного.

– Нет. Имел.

– Я лишь повторяю за остальными.

– Я не говорю с остальными.

– Пусти! Да что, черт возьми, с тобой такое?

– Ты меня услышал. Не смей даже думать про нее такое.

Затем Рэймонд разжал кулак и отпустил его. Мужик встал.

– Вот ты тупой сукин сын, – сказал он. – Я ведь шутил.

– Хоть что-то понял, – отозвался Рэймонд.

Мужик посмотрел на него, отошел и встал у бара, заговорил с барменом и другим посетителем. Они видели, что произошло. Он беседовал с ними, потирая запястье, оглядываясь на Рэймонда.

Рэймонд между тем допил пиво, встал, вышел на улицу к пикапу и поехал домой безлунной ночью на излете зимы. Вернувшись, заглянул в комнату девушки, включил верхний свет и стоял так, глядя на старую двуспальную кровать, устланную лоскутным одеялом, на новую детскую кроватку у стены с новым, туго натянутым постельным бельем, со сложенным одеялком – все готово для девушки и ее малыша, как и прежде, когда она ушла утром и не вернулась. Он стоял и рассматривал комнату. Думал, вспоминал, размышлял о том о сем. Наконец он выключил свет и пошел наверх, но задержался в коридоре. Встал у открытой двери в спальню брата.

– Не спишь? – спросил он.

– Уже нет, – ответил Гарольд. – Я слышал, как ты поднимался по лестнице. Наверно, ты взбудоражен чем-то, так топотал.

В комнате было темно, туда проникал только свет из коридора. В бледном квадрате окна на дальней стене виднелся двор, сарай и загоны. Гарольд приподнялся в постели.

– В чем дело? Что-то пошло не так на собрании совета? Цены на кукурузу рухнули?

– Нет.

– Что тогда?

– Я зашел выпить после собрания. В «Легион» с несколькими участниками.

– Да? Это еще не преступление. И что там?

– Знаешь, что болтают? – спросил Рэймонд.

– Кто?

– Люди в городе. Болтают насчет Виктории. О тебе и обо мне с ней. Говорят всякое про нас троих.

– Так вот в чем дело? – спросил Гарольд. – А что ты ожидал? Два старика принимают девушку в сельский дом, и никого, кто мог бы их видеть. Девушка молода и красива, пусть и беременна, а два старика – все же мужчины, хоть стары и сухи, как засохший лошадиный навоз. Это ожидаемо. Люди будут болтать.

– Может, и будут, – ответил Рэймонд.

Взглянул на брата в темной комнате, на квадрат окна за его спиной.

– Только мне это не по душе, – продолжил он. – Им лучше держать языки за зубами на ее счет. Мне это совсем не нравится.

– Ты ничегошеньки не можешь тут сделать.

– Может, и нет, – согласился Рэймонд.

Он повернулся, чтобы уйти в свою комнату, но снова оглянулся.

– Может, когда-нибудь я тоже это пойму, – сказал он. – Но это не значит, что мне это понравится. Не значит, что я настолько изменюсь, что мне это будет нравиться.