В Денвере она вскоре нашла работу. Не ахти какую, не на полный рабочий день, в магазинчике на заправке на проспекте Уодсворта в миле от их квартиры – заменяла других по ночам, когда ее вызывали. Она пришла на собеседование, и плюгавый мужичонка в белой рубашке, управляющий, провел ее по магазину и спросил: «Куда вы поставите венские сосиски и сардины?», и она ответила: «На полку с консервами», но он возразил: «Нет, рядом с крекерами. Нужно, чтобы их покупали одновременно. Вот чем мы тут занимаемся».

Его интересовало, когда ей рожать, и она ему солгала. Сказала, что ребенок родится позже, что ожидает его в конце мая.

– Вас все еще часто тошнит?

– Нет, – ответила она. – Только поначалу было.

– Это лишь частичная занятость. По необходимости. Будете выходить, только когда понадобитесь. Когда продавец позвонит и скажет, что заболел. Ясно? Все еще хотите?

– Да.

– Ладно. Будем обучать вас, начиная с завтрашнего дня.

Она три дня училась у продавщицы, работавшей во вторую смену, потом одну ночь с продавщицей в ночную смену, а после ждала первого вызова полторы недели. Ее позвали во время ужина в понедельник, Дуэйн был уставшим и не захотел подвозить ее на работу. Она ответила, что пройдется. Встала из-за стола, чтобы уйти, и ему стало стыдно, так что он все же ее подвез, и всю дорогу оба молчали. Она проработала ночь без происшествий, а утром, сменившись, поехала домой на автобусе, поскольку у Дуэйна к тому времени уже началась смена на заводе Гейтса. В квартире на столе она обнаружила записку от него: «Увидимся вечером, я больше не злюсь, а ты?», – написанную, как и месяц назад, карандашом на обрывке бумаги корявым детским почерком.

Две недели спустя, когда ее вызвали в третий раз, она стояла за прилавком, и в полвторого ночи в пустой магазин вошел мужчина. Он слонялся вдоль полок, брал что-то, клал назад. Худой, с морщинистым лицом и прямыми каштановыми волосами. Затем он подошел к прилавку с пустыми руками и сказал:

– Ты ведь знаешь Дорис?

– Кого?

– Дорис. Она тут работает.

– Я с ней знакома, да.

– Что ты про нее думаешь?

– Она милая.

– Она стерва. Она меня выгнала и натравила на меня копов.

– О, – вырвалось у девушки.

Она наблюдала за ним, чтобы понять, что он собирается делать.

– Что, по-твоему, у меня в машине? – спросил он. – Ну же, подумай.

– Не знаю.

– У меня там пушка, – заявил он, глядя ей прямо в глаза. – Заряженная на три патрона. Потому что нас трое. Она, я и ее чертов пес. С удовольствием убил бы этого ублюдка. Не выношу этого гада. Думаешь, я рехнулся?

– Я вас не знаю.

– Я чокнутый. Этот чертов пес. Но тебя я не трону. Когда ты заканчиваешь?

– Пока не знаю.

– Конечно знаешь.

– Нет. Может, позже. Мне не всегда говорят.

– Вот. Я куплю жвачку. Все равно у меня ее чертов пес. Я держу его в машине при себе. Может, она меня и выгнала, но у меня ее пес. Могу начать с него, если она так хочет. Ладно, не перерабатывай тут, – закончил он.

Взял упаковку жвачки и вышел.

Девушка смотрела, как он садится в машину и уезжает, записала его номер, а потом сообщила все управляющему и в следующие дни следила за новостями в газетах на случай, если появится упоминание об этом человеке, но ничего не было. Дорис, когда девушка рассказала ей про него, ответила, что он довольно безобиден. Она не знала, о каком псе идет речь, на данный момент у нее не было питомца. Был когда-то, лет пять назад.

В Денвере Дуэйн брал ее на вечеринки. Как-то в пятницу вечером они отправились к паре его знакомых с работы, Карлу и Рэнди. Рэнди была крупной высокой девушкой в узких джинсах и коротком топе без бретелей, с худыми ногами и подправленной пластикой грудью. А Карл был болтлив. Когда они заявились, он уже вовсю разошелся. В квартире было людно. Все пили и курили, а на журнальном столике стояла корзинка с косяками для всех желающих. Стены комнаты были обклеены фольгой, еще мерцали рождественские гирлянды, в целом было душно, а музыка играла так громко, что девушка чувствовала, как она отдается в животе. Гости танцевали и смеялись. Одна девушка танцевала на диване, мотая туда-сюда волосами. Парень танцевал между двух девушек, монотонно стукаясь с ними бедрами. Рэнди принесла ей бокал из соседней комнаты и стояла, опершись о стену, наблюдая за всем этим, а Дуэйн ушел с Карлом на кухню. Рэнди взглянула на нее, раскинула руки, как бы говоря: «Все это твое», – и исчезла. Девушка стояла у стенки и смотрела.

Позже она пошла на кухню в поисках Дуэйна. Он сидел за столом, играл в юкер[18] и пил с остальными, а она стояла позади него, и разок он положил руку ей на живот и спросил: «Как там мой парнишка?» – похлопал ее и отпил из бокала. Она немного понаблюдала за игрой, а потом ушла искать туалет. Дверь была закрыта, девушка постучала, и кто-то быстро приоткрыл ее на щелочку, так что она мельком увидела, что двое парней сидят на краю ванны в ожидании своей очереди, пока какая-то девица трахается с третьим на унитазе. Она была голой ниже пояса, раскинула длинные белые ноги – возможно, это была Рэнди, но Виктория не могла разглядеть, потому что дверь так же резко захлопнулась, а парень, который ее открыл, бросил только: «Не сюда. Наверх».

Когда Дуэйн отвез девушку домой, было уже четыре утра.

К тому времени ее убедили выпить четыре или пять коктейлей из водки с содовой, а также затягиваться травкой всякий раз, когда ей передавали косяк. Ей было настолько бесприютно и одиноко, что стало безразлично и хотелось быть как все, и в итоге она отключилась под музыку и растворилась в толпе, танцевала и танцевала, обнимая свой живот, поддерживая ребенка, кружась по комнате. Когда она проснулась утром, ее тут же стошнило, как в первые месяцы, только уже по иной причине. На бедре она на ощупь обнаружила кровоподтек, но не могла вспомнить, как он там появился. Она повернулась в постели. Дуэйн все еще спал рядом. Она долго лежала, расстроенная, ее продолжало мутить. Она смотрела на солнечный луч, пробивавшийся между штор. Даже не знала, какая за окном погода. Солнце светит, но что еще? Она провалилась в горестное недоверчивое оцепенение. Даже думать не хотела о прошлой ночи, как та могла сказаться на ребенке. Девушка помнила только начало. Как она танцевала, но было ведь и другое. Она не хотела об этом думать. Но больше всего ее пугало именно то, что она не могла вспомнить.