Был приобретен радиоприемник «Филипс», слушали Москву, сводки Совинформбюро, составлялись листовки, а мне и брату поручали распространять их, как в городе Лида, так и в соседних деревнях.

Осенью 1941 года подпольная группа пополнилась военнопленными, которые работали в депо Лида (в основном кочегарами). Из-за холодов им разрешили жить на частных квартирах около депо. В соседнем доме поселился военнопленный Иван Рекстин (сибиряк). Через мою сестру Мотю военнопленные вышли на связь с подпольщиками, а затем и с партизанами. Меня и брата Алексея, сестра постоянно посылала с поручениями, как в Лиде, так и в окрестности города.

Маме моей, как жене коммуниста, трудно пришлось в чужом городе. Несколько раз арестовывали и сильно били.

В городе установили комендантский час: как стемнеет ходить нельзя, светомаскировка, керосина нет. С осени ходили в деревню к крестьянам, копали картошку и зарабатывали себе на зиму картошки, капусты.

Мама ходила по людям стирать белье в т.ч стирала дома. Мы помогали таскали воду, разводили утюг, гладили и т.д..

Мама в тюрьме

А рядом все время жила пани Козловская. Она очень ревностно относилась к нам, что мы не поумирали с голода. 21 марта 1942 года гитлеровцы вновь арестовали маму вновь по доносу пани Козловской. Ее часто забирали в жандармерию. Так и на это раз забрали на том, основании, что мы имеем связь с партизанами (хотя тогда мы как раз ее еще и не имели).

Был сделан тщательный обыск, перетрясли все вещи, искали радиоприемник, листовки, керосин. Уходя, забрали все съестное, соль спички, керосин, все вещи отца. Мы, подростки, остались безо всего одни, со старой бабушкой, Ксенией Матвеевной. Нас не забрали чудом. Бабушка достала из под юбок бумагу, показали фашистам и я впервые услышала слово «спецпереселенка».

Несколько раз нам приносили письмо из тюрьмы. Короткое, но грустное: «Голодно. Хлеб снится». Ее посадили в марте, а выпустили уже ближе к осени. Комендант тюрьмы, поляк, нас чуть знал. Ее взяли еще зимой, в валенках. И одежду из дома не разрешали передавать. Однажды летом в жару сидит она в тюремном дворе в валенках, в он подходит и говорит: «Сидишь Наказниха, греешься. Ничего скоро выпустят». И действительно осенью выпустили.

Помощь людей и знакомство с партизанами

Сначала нам было очень тяжело.

Помню к нам зашел в баню пожилой немец обходчик, лет 70-ти. Он посветил фонариком по вымерзшему дому, по нас, голодным, замерзшим, замученным страхом за маму. Постоял и вышел. В следующий раз он зашел вновь: принес чуть керосина, соль спички, все показывал фотографию женщины и нескольких детей, «киндер, киндер…». Тогда я думала, что он пожилой, а теперь понимаю, что не хотел он воевать, тоже боялся за своих детей и посочувствовал нам. И тогда не все немцы были фашистами.

Что-то пытались помочь и соседки (пани Стасевич, пани Врона, пани Жолнерчик). Меня и сестру пристроили в ближних деревнях на заработки на лето, чтобы не пропали с голоду. Мне пришлось работать в деревне Третьяковцы у пана Шмаро, в 7 км от города.

В это время Мотя работала уборщицей в железнодорожных домах, где жили немцы. И когда пленные привозили уголь к дому, то они слушали радио если никого из немцев не оказывалось дома (у немцев приемник стоял в каждой квартире).

Маму мою, Наказных Екатерину Максимовну, три месяца держали в фашистском застенке: били резиновыми дубинками, пытали. Отбили все, что можно и в безнадежном состоянии опухшую от голода и побоев ее выпустили из тюрьмы. Чем-то надо было кормить ее, чтобы выходить.

Соседка, пани Жолнерчик, помогла сестре Моте устроиться на работу к пану в деревню Лаздуны (сейчас это территория Литвы). Там сестра в августе 1942 года познакомилась с партизанами. Они пришли в село, чтобы сжечь усадьбу и урожай пана, чтобы не достался немцам. Хозяин послал Мотю (сестру) к этим партизанам, дал продукты для них. Партизаны эти заинтересовались сестрой, узнали, что она русская. Они стали расспрашивать Мотю про пана. А ей сказали, чтобы она вернулась в Лиду, а то после того, как сгорит хлеб могут немцы схватить и угнать в Германирю, а они придут. Так мы и свели связь с партизанами, и познакомили с ними через Мотю, как подпольщиков, так и военнопленных. Мотю зачислили в партизанскую разведку. Ей было 19 лет, а нам и того меньше.

Подпольная деятельность

Тогда осенью 1942 года и меня, и брата Алексея ранило. Нам дали мину, чтобы я с братом ее на хуторе, недалеко от Лиды, подложили к сараю, где жили фашисты. Во дворе была собака, она залаяла, выскочил немец. Он начал стрелять. Меня ранило в левую руку, а брата в руку. До города еле добрались. И нельзя было обращаться к врачу: прикладывали тряпку, намоченную самогонкой и марганцовкой…

После установления связи подпольщиков железнодорожного депо Лида с командованием партизанского отряда «Искра» деятельность подпольщиков активизировалась Сестра Мотя посылала меня с братом на железнодорожную станцию. Мы должны были сообщать информацию о перевезенных фашистами грузах. Лида — крупный железнодорожный узел, 4 направления (на Вильно, на Гродно, на Барановичи и на Молодечно). А немцы были большими аккуратистами. В каждый состав в каждый вагон они вкладывали «накладную», где было по-немецки на небольшом листочке написано о содержимом вагона. Записывать нам было нельзя. Предлог под которым мы ходили на станцию был всегда один: что мы были голодные, просили хлеб и пытались поменять нехитрые свои пожитки на еду. Кроме путейцев по пропускам и нас подростков местное население туда не допускалось. От недоедания мы были маленькие и худенькие. Конечно, как мы могли все предусмотреть? В нас стреляли и неоднократно. ..Брата Алексея там еще раз ранили в правую руку, но кость не повредило. Около месяца лечил Алешу врач, дальний родственник пани Жолнерчик. Как уцелели, не знаю.

Много информации мы собирали через власовцев. Они приносили маме стирать белье: «Чтобы в среду было готово, а в четверг едем на облаву на партизан». Миша (один из власовцев) ухаживал за Мотей и часто за 10–15 минут до операции прибегал к Моте попрощаться. Меня или Алешу Мотя сразу после получения информации отсылала в установленное место с донесением. В основном через человека по фамилии Врона (Ворона по нашему, у них фамилии короче). Тот сам уже передавал в отряд, а оттуда уже в Москву. А еще эту же информацию передавали через Онацко Елену, с которой я до сих пор общаюсь.

Часто приносили листовки. Эти листовки прятали, или уносили по другому адресу, или сами наклеивали, подбрасывали.

Алеша выменивал у немецких солдат сапоги, шерстяные свитера, батарейки к фонарикам, сами фонарики на масло, сало, яички и переправлялись в отряд для партизан. Нужны были одежда и обувь. Доставали бинты, вату, йод, медикаменты через девушек. Все переправлялось в отряд. Бывало один человек принесет в дом, а завтра приходит другой и уносит.

У нас во дворе стоял колодец и железная дорога совсем рядом. Если останавливался эшелон, то обязательно бежали к нам за водой. Однажды пришли к Моте подпольщики для очередного задания и в это время с эшелеона пришли немцы. Немцы где-то уже раздобыли яичек и хотели их сварить. Они стали объяснять нашей бабушке, что надо затопить печку, а перепуганная бабуля не понимает. А немец кричит: «Коген, коген». Еле-еле разобрались. Эти люди поспешили уйти.

Переправка военнопленных в отряд

Через нас партизаны узнали, что в Лиде есть около 70 человек из наших бывших красноармейцев, попавших в плен, работавших в депо Лида на тяжелых работах. Эти пленные попали туда из лагеря в Шауляе осенью 1941 года. Из строя приказали выйти тем, кто работал железнодорожником. После этого устроили им экзамен: тех, кто знал, сколько колес у паровоза, отправили на легкие работы, а тех, кто не знал — на тяжелые. Жили они поначалу в вагонах под проволокой и охраной. Стояла осень, а вагоны не отапливались. Первым дружбу с пленными свел завел мой брат Алеша, ему было тогда около 12 лет. Они ходил в депо, собирал карбид для фонаря, щепки для печки. Иногда носил им гостинцы. Потом понадобились вагоны, немцы считали, что война вот-вот окончится и разрешили немцам поселиться в двух улицах вдоль железнодорожной линии.

Партизаны решили связаться с ними, пришли к нам, и договорились с пленными. И вскоре группа из пленных ушла в партизаны. Ребята были разутые, раздетые. Это был уже октябрь 1942 года. Среди военнопленных оказался один немецкий агент, но ребята его вычислили и перерезали бритвой горло и он не успел никого выдать.

Приближалась весна 1943 года. Я знала, что остальные пленные собирались уйти в отряд, но не знала в какой день. Часто приходили к нам люди, связные. Мотя сама ходила часто куда-то на связь, встречалась на старом польском кладбище. Пленные все чаще стали собираться у нас в доме.

И в марте 1943 г. в отряд партизанский собирались уйти остальные пленные ребята. Путь предстоял долгий и трудный, они понимали кому-то не доведется дожить до мирных дней. 11 марта у нас собрали проводы для этих ребят: сварили ведро картошки ребята принесли самогонки, яичек. Было их тогда, уходящих, 15 человек.

И тогда произошел смешной случай. Пригнали к нам в Лиду весной 1943 года полторы тысячи власовцев, ходили они в немецкой форме. Иду я однажды по улице, а навстречу идет колонна немцев и поет: «Распрягайте хлопцы кони». Но самый смешной случай был не с этим. Часть их оставили в городе. Они сразу спросили в городе: «Где у вас тут живут русские?». Они в основном все были с России, хотелось родных лиц и говорили по белоруски не очень. Им указали на нас. И они стали к нам ходить, сменяясь с дежурства.

И вот в этот день встретились пленные, уходящие в отряд, и власовцы, пришедшие к нам пообщаться. У власовцев тоже была самогонка, консервы. Выглядели власовцы хорошо, а наши ребята худые и слабые от недоедания. Власовцы обратились к маме с вопросом по какому поводу эта компания. Мама конечно испугалась, но стала убеждать, что у Алеши день рождения и у кого-то из пленных тоже. Мы боялись, что передерутся и нас арестуют. Ребята пленные с голодухи быстро опьянели и стали задавать дурацкие вопросы:

— А если пошлют на партизан?

— А чего нам у нас тачанка, техника, а у тех два патрона на роту.

— А если там твой брат?

— Мне от Советов хорошего ждать нечего. Отца под Орлом раскулачили.

— А если завтра наши придут, а ты в этой форме?

— А чего нам. Фронт ближе, мы дальше.

Боялись жутко. Сейчас даже представить трудно — домик, где мы жили, маленький совсем метров 8–9, а умещалось туда человек 30 ребят военнопленных, приходивших к нам пообщаться. Потом основную часть власовцев перебросили под Минск и мы уже не имели возможность предупреждать заранее об опасности.

Осенью 1943 года в Лиду прибыл отряд из военнопленных для охраны железной дороги (охраняли железнодорожный вокзал, переезд, вокзал, стрелочный перевод, водокачку). Их называли «черная полиция», а поляки — «чалдоны».

30 января 1944 года мы с братом в две смены отправили в отряд партизанам человек из этих военнопленных. Познакомились мы с ними осенью 1943 года, где в октябре нам дали такое задание. Конечно, мы до последнего боялись, что они нас предадут, будет провал. С отряда приходили от командования, познакомились с «чалдонами» и те в гитлеровский праздник 30 января 1944 года пришли в отряд с оружием, с двойной нормой патронов. И смена, что менялась, и та, что заступала, и сам командир взвода ушли в отряд (он так и составлял смену). Уходя, взорвали пост центрального управления железнодорожными стрелками..

Сколько мы при этом натерпелись, рисковали…Вдруг кто предаст?!. .Из ушедших с нашей помощью ребят в основном были сформированы отряды «Искра» партизанской бригады им. Кирова, отряд «За Советскую Белоруссию» и отряд «Балтиец».

Взрыв электростанции

3 марта 1943 года меня забрали в тюрьму, в пересыльный пункт, чтобы вывезти в Германию. Моя фамилия была написана поверх чьей-то вычеркнутой фамилии. Пришли 3 местных полицая. Маму спросили: «Где твоя дочь?». А мне: «Собирайся». А через день выпустили. До сих пор не знаю, кто из подполья достал для меня справку, что я якобы ходила на занятия в школу. Кто-то помог тогда, кто — не знаю.

Потом и саму Мотю хотели угнать в Германию, но то же выручили.

Самой крупной диверсией явился взрыв электростанции. Мину я с братом Алексеем привезли на саночках с дровами через переезд, через три немецких поста к себе домой, где она лежала, закопанная в земле, в сарае с дровами и углем.

Я не боялась, что нас убьют, а боялась пыток. Особенно после того, как мы видели, как увядает мама: красивая, когда-то молодая еще женщина.Она так и не оправилась после застенков и откашливалась кровью Кровь была и в моче.

Электростанцию взорвали 14 марта 1943 года, через три дня после отправки военнопленных в отряд. Одновременно взорвали электростанцию, поворотный круг и центральный стрелочный пункт. В этой операции участвовали (организовывали) Роберт Юрьевич Сосновский и Иван Иванович Рекстин. И я и брат должны были дежурить на улице, когда происходили встречи подпольщиков с партизанами.

На утро депо осталось без энергии. Поворотный круг взорван. Лошадь замкнута, кухня не работает. Ни дров, ничего. Сарай замкнут. Пленные разбежались. Продукты не завезены. Немцы мечутся.

Немец Макс командовавший пленными, уходящими в отряд, после взрыва прибежал к нам с овчаркой, она все обыскала, но не нашла взрывчатки

А вечером пришли власовцы:

— А где ваши ребята? Они все повзрывали и в отряд убежали.

— А я откуда знаю (отвечает бабушка Ксения)! Может и вы через месяц в партизаны уйдете.

Об отряде и парашютистах

В самом отряде я была один раз. Ходила вместе с сестрой. Меня не оставили и велели больше не приводить (меня). Им и самим нечего было есть. Я там даже один раз стреляла по мишени. Находились партизаны в двух дня ходьбы от Лиды.