Об издании: Устинова Н. К. (ур. Наказных) родилась 19 января 1928 года рождения. Сейчас ей 77, она участник войны. Надежда осталась в городе Лида Гродненской области в оккупации и, вместе с мамой и сестрой, помогала Лидскому подполью. Её сестра была расстреляна немцами за несколько дней до освобождения города нашими войсками.
Предыстория
Мои предки, родители моих родителей осваивали земли Дальнего Востока во времена его заселения. Моя бабушка с семьей своего мужа тоже уехала на Дальний Восток из Козолецкого уезда Черниговской губернии вместе со всей деревней. Переселенцам предоставлялись эшелоны из товарных вагонов, в которые грузили свое хозяйство, скот, утварь, и все прочее для обработки земли. Они более 3-х месяцев ехали в товарных вагонах через всю Сибирь. Останавливались по дороге, запасались водой, продуктами и ехали дальше.
На Дальнем Востоке было приволье. Много крупных деревьев (крупных, вековых, вдвоем не обхватить) — целые леса. Много грибов, ягод и много травы (выше пояса). Там косили траву, запасались сеном. Рыли землянки и размещались. Пользовались лесом, строились. Обживались, они даже имели ружье, что по тем временам считалось оружием.
Ближе к весне из-за кордона пришли корейцы и разгромили землянки. Забрали ружье, поубивали сонных, топорами. У бабушки зарубили мужа и свекра, у свекрови отрубили руку. В общем, многих покалечили, многих насмерть. Бабушке тоже по голове досталось. Потом бабушку и других пострадавших возили в Китай в Харбин на лечение. У нее еще осталась маленькая девочка (Мария). Самое интересное, что корейцы, работавшие в соседней деревне, предупредили своих хозяев о предстоящем нападении и те укрылась, а нашу деревню никто не предупредил.
Потом еще приехали переселенцы (с Белоруссии, из России, Украины). И бабуля вышла замуж за переселенца Петра Федоровича.
Петро Федорович был богатырь. Мастер на все руки. Умел плести лапти, ремонтировать обувь. Умудрялся выпиливать из березы тоненькие чурбачки, из них выделывал деревянные гвозди и чинил обувь этими деревянными гвоздями. Они не ржавели.
Дед с бабушкой плавали на пароходе немецкой компании по Амуру. Дед был у котла кочегаром, а бабушка на кухне. На зиму останавливались на зимовку. Отец мой Константин у них родился где-то на Имане (видимо город или пристань). Потом они плавали на большом пароходе тоже немецкой компании Владивостока до Одессы. Один рейс (туда и обратно) проходил три года. Они плавали три раза по три года (девять лет в плавании). Когда отец мой был маленький (это был где-то 1893–1895) они привязывали его полотенцем, обкладывали подушками и он сидел на полу привязанный. Вот так они плавали. Когда он стал постарше его ставили на самую простую работу — стоять за штурвалом, а чтобы не смыло волнами — привязывали.
Дед Петро гордился бабушкой, что она в Одессе каталась на конке (это трамвай, запряженный лошадью) и сидела рядом с барыней на конке.
Партизанство против японцев
Потом они, подзаработав денег, приехали на землю (дети подросли). Оказались в Амурской области, Архаринский район, село Черниговка, недалеко от железной дороги. Дедушка начал строить дом (он умел делать все своими руками). Завели корову, лошадь. В лесу было много лесу, косили траву, собирали ягоды (голубику, черемуху). Развели пчел, гусей, куры, поросята коровы доились. Мой отец женился на моей маме, когда уже шел май 1917 года. Тут революция, японцы оккупировали Дальний Восток до Байкала. У деда был большой дом. Японцы в доме устроили свой штаб и были они там до 1922 год. Деревенский народ начал партизанить: вредили японцам, жгли деревянные мосты, вредили на железнодорожных путях.
Партизанами, вредили японцам мой дед, Петро Федорович, отец мой, Константин Петрович, мой дядя Коля (молоденький) и еще многие жители села. Помню бабушка вспоминала фамилии тех жителей: Лаба, Рысухины, Андрониковы.
Мама моя, Екатерина Максимовна, хорошо помнила гражданскую войну, ужасы японской оккупации Мой отец, Константин Петрович, и дед, Петро Федорович, часто нам, детям, рассказывал о делах дальневосточных партизан, о бесстрашном Сергее Лазо, сожженном заживо в топке паровоза. В детской памяти все это оставило глубокий след и потом, в условиях фашисткой оккупации этим определялась жизненная позиция.
Раскулачивание
Но время шло. К 1930 году они разбогатели, был свой хлеб, мед, мука, яички, сало и т.д. Трудились все. Дедушка, бабушка, дядя Коля и моя мама ходили на покос. Заготавливали сено, ягоды. Но дело дошло до раскулачивания. На1930 год у них родился четвертый ребенок — мальчик. На пятый день после рождения маму с ребенком выселили в сарайчик. А в доме опять разместился штаб комитета бедноты. Потом пришли и начали увозить и муку, и прочие продукты, и коровы, и лошадь и свиней в колхоз. А дедушку в колхоз не брали. Он сидел среди двора на колоде и плакал, и просил: «возьмите хоть пастухом, хоть кем». А ему ответили, что: «ты враждебный элемент». И тогда не только дед, а больше половины деревни раскулачили и все оказались «враждебными элементами». А потом подогнали товарные вагоны (жили недалеко от железной дороги) и стали грузить. Нас тогда было в семье четверо детей (мне было два годика, брат только родился и двое детей постарше — брат Антон и сестра Мотя). И все мы были помещены в товарные вагоны вместе с односельчанами.
И повезли по железной дороге до станции Тыгда. А там пересели на баржи и поплыли по реке Зея. Был там, в лесу небольшой поселок Гулик. А мой отец где-то по дороге сбежал с нами, и скитался по России с четырьмя маленькими детьми. Дедушка с бабушкой и дядя Коля так и остались в ссылке. Дедушка там с горя умер, а дядя Коля с бабушкой потом сбежали.
Переезды
После этого началась пора скитаний — постоянно переезжали с места на место (боялись, что выяснится, что раскулаченные и снова сошлют). Сначала мы долго жили на станции Еланская в Сибири. Нас тогда у него было четверо детей, младший (Алеша) был грудным. Отец работал в паровозном депо. Сначала на подсобных работах. Потом попал на паровоз, сначала кочегаром, потом помощником машиниста.
В декабре 1934 года приехали в Моршанск, отец уже был машинистом.
Оттуда нас в 1935 году послали в депо Старого Оскола, то же дали вагон, подъемные.
А в феврале 1939 года депо перевели в Валуйки, куда мы и переехали.
В Старый Оскол к нам приехал сбежавший из ссылки дядя Коля с бабушкой. Он тоже работал на железной дороге сначала помощником машиниста, а затем сдал на машиниста. Его оставили на работе на маневровом паровозе в Новом Осколе. У него была несчастливая судьба. В 1938 году, когда он работал на паровозе он проехал на красный цвет семафора полметра (техника была плохая на уклоне не тормозила, кожаный поршень в тормозе пропускал). Он побежал вперед посмотреть, что случилось, а его помощник донес, что он хотел убежать с паровоза. Его посадили (дали 4 года), и он строил железную дорогу в Ленкорани (на границе Азербайджана и Ирана). Там он сидел до 1941 года, затем его призвали. Всю войну провоевал. Последнее письмо перед гибелью было из города Ботка в Чехословакии. Погиб он там в январе 1945 года.
Приезд в Лиду
После 17 сентября 1939 года (присоединение к России Западной Украины и Западной Белоруссии) отец был направлен в Зап. Белоруссию в Белосток на работу. Вызвали в НКВД его и еще несколько человек и послали. Он боялся, думал, что вскроется, что из раскулаченных, но делать нечего. Оттуда в депо Лида — машинистом. Сначала один, потом привез и нас. Дали товарный вагон, снова подъемные. В феврале или марте 1940 г. мы приехали к отцу в Лиду.
Начало войны и паника
Когда началась война, отца дома не было — с 1 июня на 2 месяца его послали во Львов на учебу. Оттуда они рванули в Киев, а затем он работал в Валуйках. Ездил и на линию фронта — станцию Абрамовка под Воронежем. Страшно там было работать, гудок подавать нельзя. Несколько раз его бомбили. Вернулся только в 1944 году
Вечером 21 июня Мотя поздно пришла со школы. Был у нее выпускной вечер. На рассвете мы проснулись от сильного грохота и взрывов. Подумали, что гремит гром. Но почему земля трясется? А потом увидели самолеты с черными крестами. Разбомбили поезд Белосток-Лениград. Все горит, станция полыхает. Когда включили радио выступал кто-то из членов правительства: «Наше дело правое, враг будет разбит..». В это время враг совершал очередной налет, бомба угодила в электростанцию, энергия прекратилась и речь оборвалась. И все три года мы помнили последние слова, что «наше дело правое, враг будет разбит..», а то что «победа будет за нами» мы узнали только через три года.
Немцы бомбили военный городок, аэродром, улицы города поливали свинцовым дождем. Начали рваться пороховые склады, то ли кто-то взорвал, то ли бомба попала.
Сосед наш постоянно поливал забор водой из колодца, поэтому мы и не загорелись. А 27 июня 1941 г. (в пятницу) немецкие войска заняли гор. Лида и начали хозяйничать. Пришли они не с запада, а с востока (окружили).
Когда началась война мой брат Леша (8 лет) был в пионерском лагере под Вильнюсом (90 км). Как война началась начальство приехало, забрало своих детей и укатило, персонал разбежался и он несколько дней добирался до дома но все-таки добрался.
Когда качалась война и открылась яростная бомбежка, мать побежала в депо по поводу эвакуации и чтобы забрать его (сына) ей отвечают: «Не волнуйтесь без паники. Паникеров будем расстреливать. Наши уже под Варшавой. Отец уже выезжает со Львова». Через два часа прибежала, уже нет никого — все убежали. Так мы оказались в оккупации: мать, Мотя, я, Алеша и бабушка (мать отца-Ксения Матвеевна)
Когда наши отступали местные все возили возами с военного городка мыло, одеяла и др. Полгорода ходила в одежде сшитой из пары этих одеял. А нам было, и везти не на чем, да и сидели ниже воды, тише травы, поскольку были не местные. Эти склады сгорели (целиком или частично) и мы в войну собирали жженый сахар, расплавленное мыло.
Домик
Нам выделен был домик для проживания от исполкома гор. Лида по просьбе депо по ул Тихая, № 12. Как оказалось, до того как мы туда вселились хозяина этого дома (поляка) арестовали и выселили в Сибирь. Но мы то в этом не виноваты, не мы его выселяли. А сестра его.,полька (Козловская), жила по соседству и перед войной постоянно заходила к нам предлагая помыть полы, постирать. Ее мужа тоже посадили. И постоянно, как встретит: «День добрый пани. Проши пани». Но наша мама всегда отказывалась, говорила: «Я привыкла все делать сама». Но всегда ей что-нибудь давала: то мыла, то сахара и т.д.
А как немцы пришли, то эта соседка сразу привела (и после неоднократно приводила) к нам немцев. Немец зашел и взял велосипед. Соседка кричит «цвай, цвай», он оглянулся и второй велосипед забрали и другие новые неношеные вещи. Увидели фотоаппарат — и он им нужен. Пиджак отцовской забрали и даже теплое мужское белье. А остальные вещи выкинули на улицу, а на наше место вселили эту соседку А ведь другие соседи велосипед меняли на корову.
Когда нас выселили из дома, мы переселились по соседству в баню (маленький домик) по адресу ул. Липовая, № 52, — стали снимать у хозяев, которые жили километрах в трех за городом. А трое детей этой пани Козловской стали постоянно бить моего брата Лешку и меня: «Бейте, сталинскую шкуру, большевистскую морду!». А она всегда пальцем показывала, что вот живут большевики, что ваш отец работал в депо, что он был коммунистом. А когда стояли в очереди за хлебом (по 150 гр. давали), то тоже кричала на меня или на Мотю: «Чего ты стоишь здесь за хлебом. Иди до Москвы. Здесь нет вашего. Ваша власть кончилась.»
А после прихода наших, снова: «Прошу пани».
Немецкий и наш порядок
Я иногда даже немцев хвалю. Был один Богатырев Коля — мы жили в Лиде, а он в Гродно — его тоже перевели вместе с отцом из Валуек. Он тоже попал в оккупацию и водил паровозы от Гродно до Лиды и в других направлениях. Они (машинисты) все торговали. В Гродно была велосипедная и табачная фабрика. Они едут с Гродно и везут мешок махорки (400 пачек) и продают по 500 рублей пачки (килограмм муки стоил 1 500 рублей). Он узнал, что мы здесь живем и стал оставлять у нас махорку, показав своему покупателю, чтобы тот забирал после его приезда и оставлял деньги нам. И в самом деле приедет в 2 часа ночи и куда он с этой махоркой? А в марте 1942 года маму забрали и забрали все из дома в т.ч. и эти деньги за очередную партию махорки. А когда через полгода маму выпустили из тюрьмы с отбитыми почками ей эти деньги вернули. Когда Николай пришел, мама ему эти деньги отдает, а он не взял, сказал, что все равно собирался отдать партизанам.
Хотя и с НКВД то же самое было. Когда отец ездил на паровозе из Лиды во Львов он покупал там кожу и привозил (закапывал в паровоз под уголь). Накупил много кожи, в т.ч. раскроенные сапожки для нас. Пришли из НКВД, устроили обыск и все забрали, но так никого и не посадили. Отец был в санатории. А когда вернулся, все вернули, что забрали.
Вот такие казусы.
Военнопленные
Летом 1941 года, нарушая все грозные приказы немецкого командования, моя мама брала меня, сестру Мотю и брат Алексея и мы ходили к лагерю военнопленных, кидали через проволоку хлеб, еду, одежду. А мама спрашивала (понарошку): «Не видели ли вы моего мужа?»
Начало подпольной работы
Сестра была старше на 4.5 года, а домик наш был возле железной дороги (Липовая,52), поэтому часто ребята из подпольной группы Лидского железнодорожного узла, в которую входила моя сестра Мотя, собиралась у нас дома, где обсуждали новости, распределялись задания, давались поручения, хранилось оружие, листовки.
Впоследствии, наш домик (вернее бывшая баня) стала одной из конспиративных явок для партизанских связных отрядов «Искра» и «Балтиец».