Мотя однажды пошла в партизанский отряд и ей нужно было переночевать. Было это в районе Януков или Докуков. Ее отвели к одной крестьянке, велели оставить на ночлег. Хозяйка оказалась веселая и приветливая. Она покормила Мотю и стала расспрашивать. Мотя сказала, что ее сбросили с парашютом. Хозяйка стала расспрашивать: какова жизнь на Большой земле и скоро ли придет Красная Армия. Не могла же Мотя сказать, что она из Лиды. А потом нужно было встретиться на базаре с одним человеком (нельзя было показывать на какой улице в каком доме она живет). И вдруг любопытная хозяйка узнала Мотю и стала ее расспрашивать, что с ней, где она живет. Хорошо, что не было поблизости полицаев и Мотя поспешила убраться с базара.

Весной (в марте-апреле) 1943 г. Меня хотели из отряда самолетом отправить на Большую землю. То ли самолет не смог сесть, то ли еще чего-то. Рассказывать нам боялись. Мотя приедет из отряда: «Не вышло…».

Однажды сбросили одного парашютиста и он у нас два дня прожил (не помню почему). Страшно было — мы здесь живем и все знают, сколько человек живет у кого. И тогда также было, но все обошлось.

Сбросили с парашютом еще одного парашютиста, но немцы его сразу арестовали и посадили в тюрьму. Наши ребята нашли ключи и пошли его выручать из камеры, вставили ключ и он сломался в замке. Они сразу убежали вместе с охраной из наших. Потом его еще раз пытались освободить и освободили, но как я не знаю. Я его через 50 лет встретила в железнодорожном клубе на встрече старых подпольщиков.

27 марта 1944 года к нам пришел Савченко Владимир Петрович. В немецкой форме. Он работал то ли в комендатуре, то ли еще где, но имел связь с партизанами. Дождался Моти и просить: «Мотя спаси меня, меня уже ищут». И жену с собой свою привел с ребеночком. Мы его переодели в гражданскую одежду, отвели к соседям пани Будкевич, у которых Мотя иногда скрывалась. А форму велел закопать, а не сжечь. А если бы нашли? Оттуда сначала его Мотя отвела в отряд, потом его жену с ребенком. Когда она в первый раз повела эту жену в отряд ребенка оставили на меня. А мне 16 лет, ребенок грудной и не было их больше недели. Ребенок кричал день и ночь, а хозяйка спрашивала: где мать? Я молчала. Хозяйка металась: за содержание без прописки грозили расстрелом…Потом нам жена Савченко еще мальчика 3–4 лет привела и тоже к пани Будкевич. И вот я уже с двумя детьми сидела…

После войны я видела Савченко (Блюдова) в Лиде. Знал он, где мы живем, но так и не зашел, не вспомнил о нас. Где эти дети? Чем дальше, тем больше становилась людей, связанных с подпольем. Все чаще стали провалы, в том числе и среди знакомых.

Однажды Мотя встречалась на базаре с одним связным и как только от него отошла, как его схватили немцы. Мама, которая тоже была на базаре и все видела, прибежала домой, побелела вся и говорит: «Все забрали Мотю. Сама видела, как арестовали человека, с которым Мотя разговаривала». Но на это раз все обошлось благополучно, Мотя пришла домой, тот человек под пытками ничего не выдал.

Арест Моти

На Первое мая 1944 г. Мотя была на празднике в отряде. Там зачитали приказ о ее представлении к правительственной награде. Мотя надеялась остаться в отряде, поскольку в городе было слишком опасно, арестовали нескольких ее близких знакомых подпольщиков (Острейко, Крыжановская и др.). Но и они вынесли пытки и никого не выдав, были повешены на базарной площади.

Но ей не разрешили остаться. И еще дали новое последнее нам задание. В лесу в 12–15 км от города стояли немецкие склады. Они охранялись власовцами. Надо было пойти к этим складам под видом того, что у нас потерялся теленок с коровой, познакомиться с власовцами и узнать у них, что в этих складах. Задание надо было выполнить к 20 мая, потому что скоро будет наступление Советской армии и важно узнать об этих складах. Но выполнить его уже не успела. Ей очень хотелось остаться, но ей стучали по столу кулаком и говорили, что наши придут и будет нужно отчитываться.

На этот раз предали. В город в 6–8 мая пришла связная из отряда «Балтиец» Лилька Акуленко к машинисту паровоза Михаилу Игнатову (тоже партизану). Машинист был взят прямо с паровоза (его задолго до этого один немецкий агент попросил отправить в партизаны, а тот ответил, что подумает), а жене его Паше удалось сбежать прямо из под домашнего ареста. Дети — мальчики 9 лет и 7 лет (Коля и Славка) играли во дворе. Во двор вышла связная Лилька: Ребята закричали: «Тетя Лиля у нас немцы…». В это время у хозяйки дома был немец в засаде. Он вышел на крыльцо, позвал связную и ее арестовал. И она стала ездить на машине или ходить по городу и показывать где живут партизаны и подпольщики. И почти всех кого она знала, арестовали и расстреляла немецкая разведка «Абвер». В том числе и мою сестру Мотю Наказных.

Мотю арестовали 10 мая 1944 года. Она ночевала не у нас дома, а по соседству за два дома у пани Будкевич. Где точно, я не знала. Она не говорила. Мы с мамой слышали, что немецкая машина доехала до мостика недалеко от нашего дома, остановилась и мотор притих. Они мимо нашего дома прошли и пошли туда, сразу знали. Если бы она была дома, то могла бы уйти, перелезши через чердак. То есть они сразу знали, где она ночевала: или Козловская выдала, или следили за ней целый день.

Они забрали ее из соседнего дома. Минут через 10 привели ее к нам, мама открыла. Осветил меня:

— Это кто?

— Сестра.

— Работает она?

— Она еще маленькая.

И я в свою очередь поджала ноги, чтобы казаться меньше. Уже схваченная, Мотя знала, что ее ожидает, но до последнего момента думала о нас. Хоть чем-то хотела помочь, оградить от опасности.

На прощанье сказала: «Ну, мама, я пошла». Это были ее последние слова.

У нас оставили засаду из двух человек до 15 мая. Утром и вечером охрана менялась, а нас не выпускали из дома. Наоборот, к нам войти можно было свободно. Соседка утром пришла попросить спичек, и просидела до вечера пока не приехал «старший» немец. Они ждали, что кто-нибудь приедет из отряда. Соседи наши очень напугались и боялись, что сожгут улицу, ушли из домов. Мы тоже перепугались, особенно в первую ночь, оцепенели, не могли говорить и почернели от переживаний.

Все, кто у нас сидел в засаде, разговаривали по-русски. Один был явно наш, спрашивал: «Зачем вы против немцев воюете? Вот я москвич, живу на Таганке, дом такой-то, квартира такая-то». Зачем он мне это говорил?

Когда после 1-го мая 1944 г., она вернулась из отряда, то принесла какой-тот пакет, положила его под шкаф и сказала: «Если что, уничтожить в первую очередь». После ареста сестры я целый день крутилась, думая как его достать. Но испугалась. На следующий день после ареста они пришли, сразу кочергой полезли под шкаф, достали пакет и унесли с собой. Видимо или Мотя не выдержала пыток или Лилька Акуленко помогла.

Когда Мотя сидела в тюрьме эта Лилька была подсажена к ней в камеру, чтобы побольше выведать. Она не зная, что та предательница, рассказала о праздновании Первого мая в отряде, о песнях, которые тогда пели. А потом об этих фактах рассказывали ей на допросах. Это нам рассказала женщина сидевшая с Мотей в камере. Мотя ей показывала, как она была избита, вся спина и низ живота были черные.

Через несколько дней засаду с нашего домика сняли. После этого я пошла работать в немецкие оранжереи, где месяц и проработала, чтобы не угнали в Германию, да и есть то чего-то нужно было. Таскала ведрами воду и рассаду огуречную поливала.

Тогда я еще не знала, кто всех выдал и встретив в городе эту Лильку Акуленко (я ее знала , она несколько раз к на приходила) вместе с мужчиной в немецкой форме не знала что же делать. Я иду и думаю: «Сказать, не сказать о нашем горе». И промолчала. И она промолчала. Я несколько раз на нее оглядывалась и она с абверовцем тоже оглядывались. Если бы я тогда заговорила с ней, меня бы арестовали прямо по дороге.

А нас знакомый подпольщик Макуцевича был таким же образом арестован Лилькой Акуленко с абверовцем прямо на улице. Этот абверовец показал браунинг и приказал идти вперед, указывая направление и привел в тюрьму. А потом Макуцевич сбежал из-под расстрела. Вот так мне повезло, почему она меня не выдала — не знаю.

Всех арестованных свезли в военный городок, который находился на окраине леса. Я ходила к одному из своих знакомых подпольщиков (Жук), чтобы он передал в отряд, где они находятся, что бы попробовали их освободить, но так никто и не пытался. Потом узнала, что собрали они за нее очень много денег, пробовали договориться, но так и не вышло.

Тогда в мае 1944 года «Абвергруппой-307» были арестованы 16 человек лидского подполья.

Наши войска освободили г. Лида 8 июля 1944 года, а Минск 3-го июля 1994 года. Последний раз немцы произвели массовый расстрел перед своим отступлением из Лиды — 3 июля 1944 года. В тот день было расстреляно 70 чел. партизан и подпольщиков. В числе расстрелянных была моя сестра Мотя.

Выдала всех этих 70 человек Лилька, которая сумела избежать ответственности. Она уехала с немцами, осталась в Польше, устроилась в воинскую часть и в конце концов вышла замуж за генерала. На суде, случившемся после войны в 1954 году в Гродно, на основе свидетельский показаний 2-х уцелевших от расстрела, неарестованных подпольщиков, родственников ее посадили на 25 лет. Однако как говорят, вскоре амнистировали.

Климко

Были такие наши хорошие знакомые Климко — тоже целая семья подпольщиков: отец, Лева (служил полицаем, приносил два раза записки от мамы из тюрьмы и передавал ей хлеб), Саша (работал в депо). Принесли Саше в мае 1944 года магнитную мину из отряда. У нас такие не раз хранились дома. Сказали, что взорвется через 24 часа. Они с вечера положили ее на чердак, чтобы с утра ее забрать. А ночью 5–6 мая она взорвалась через 12 часов и крыша провалилась и труба. Немцы приехали сразу, и арестовали Сашу и Левой и расстреляли вместе со всеми 3 июля.

Освобождение

Однако и после ареста Моти мы чем могли помогали подполью. Один из бывших пленных Роберт Сосновский, пришел в город и тут его опознала переводчица. Он оторвался от погони, пришел к нам, мы дали ему припрятанную военную форму Савченко и он скрылся из города.

Был в Минске еще один отряд охранников мостов и военных объектов. Располагались они в школе, Мотя готовила их тоже переправить в отряд. Уже завела себе «друга» и других знакомых. Уже была договоренность о дне отправки в отряд. Через них она узнавала ценные сведения и пароль так как хождения по городу были запрещены. 15 мая, когда немцы сняли у нас охрану в доме, приходил один «друг» из этих охранников. Он спросил у мамы: «Дома ли Мотя». Мама сказала, что она арестована, что она в тюрьме. Он вздохнул, постоял, помолчал, сказал: «До свидания». И больше не приходил.

Когда наши подходили к городу мы выкопали в огороде яму. Одна наша бомба упала рядом метрах в 50, но не разорвалась, а то может быть убило бы.

Вообще первая наша бомбежка советскими самолетами была в марте 1942 года, ночью. Потом в 1943 году несколько раз прилетали по ночам, в 1944 году почти каждую ночь. Начиная с 23 июня 1944 года наши начали бомбить уже днем. С каждым днем все сильнее.

Поскольку мы жили рядом с железной дорогой, нам было очень боязно. Немцы недалеко от нас построили свои охраняемые склады, а что в них было -неизвестно. Там работали пленные итальянцы. Они так жалостливо пели и мы украдкой передавали им еды.

Перед самым освобождением боясь бомбежек мама пошла в соседние деревни, попроситься пожить, чтобы нас не убило во время боев за город. С трудом договорилась, 3-го или 4-го числа мама туда уехала. На следующий день хотела пойти за нами, а ее не пустили в город немцы (комендантский час). Издалека было ночью видно: наши летят, немцы стреляют из зениток, светят ракетами. Ночь она промаялась, а утром приходит: мы забились под кровать и спим. А потом мы все-таки уехали в деревню, она была километрах в 7 от города. Все было очень хорошо видно, и вот мы 8-го видели, как раз за разом налетали самолеты на город, а затем все прекратили и мы поняли, что нас освободили. Причем немцы не дураки, вспахали аэродром, и наши самолеты летают, а сесть не могут.

О картошке

Я в оккупации постоянно работала за продукты летом (до зимы бегала босой по снегу), а зимой этими продуктами питались. Да и огороды под городом у нас были.

Но все-таки даже в оккупации мы жили не так плохо, как, казалось бы, по сравнению с остальной страной. У меня был еще один взрослый брат — Антон. Из-за того, что одна нога у него не функционировала, его в армию не взяли, он учился и работал в Москве. Хотя он тоже бегал на крышу во время налетов — тушил зажигалки, у него есть даже медаль «За оборону Москвы». Приехал к нам после освобождения в Лиду и сели чистить картошку. Мы чистим по нормальному, а он скоблит, глазки выковыривает — ничего практически не уходит в отходы. А хлеб московский, что он привез, мы даже есть не смогли — одна картошка и отруби, так и пропал.

После войны

8 июля 1944 года город освободили. А где-то 13–14 июля к дому подъехала тачанка с партизанами и командиры (Коннов и Негрей) сказали моей матери, указывая на меня: «Возьмем, отправим в Минск в комсомольскую школу, будет человеком». Мама ответила: «Одну уже сделали человеком: Не дам»!

И началась моя другая жизнь, очень нелегкая. Я еще не знала, что выйду замуж, что моего способного мужа-офицера не возьмут в академию, так как я с двух лет «враг народа», что в 1955 году Хрущев сократит армию и огромное количество бывших военных останется без работы, жилья… Что будут бесконечные съемные углы, что буду учиться, имея двух маленьких детей, что рано умрет, так и не оправившись, мама. Что, наслушавшись рассказов, сын тоже станет военным, окончит училище с красным дипломом и золотой медалью за особые заслуги, а потом на границе в 23 года потеряет легкое и навсегда уйдет в 40 лет. Что в 63 года стану вдовой, а в 72 после тяжелейшего перелома, двух операций мне приходится во многом себе отказывать.