В поисках остальных участников Фрейя карабкается по склону холма под лучами утреннего солнца, пробираясь мимо фиалок и анемонов, кроваво-красных маков и золотой мимозы. Вода стекает по позвоночнику, волосы все еще мокрые после душа. Как, черт возьми, она умудрилась снова проспать? Фрейя идет на звук голосов и видит, как Ксантос болтает с родными и друзьями Мишеля под яблоней.

– Возможно, вы слышали о яблоке раздора, которое косвенно положило начало Троянской войне, или о золотых яблоках из сада Гесперид, которые дарили своему обладателю бессмертие, или, может, вы просто любите вкус яблок. – Он тянется к низкой ветке ближайшего дерева и срывает желто-зеленое яблоко с темно-коричневыми точками. – Сорт Delicious Pilafa Tripoleos.

Димитрий подкрадывается к ней сзади. По какой-то причине он голый, если не считать рождественского фартука с изображением эльфа. Фрейя смотрит вниз. Вот дерьмо. Она тоже голая, но вот у нее нет маленьких помощников Санты, которые могли бы защитить ее честь.

Ксантос смотрит сначала на Фрейю, затем на Димитрия и хмурится.

– Я… все не так, – бормочет Фрейя, когда Димитрий целует ее в затылок.

Ксантос смотрит на нее, прочищая горло с одним из своих фирменных рыков, и вновь поднимает яблоко.

– Delicious Pilafa Tripoleos. Название соответствует истине. Мякоть сочная, но твердая. Вкус сладкий, но с кислинкой, и, как вы могли заметить, пахнет скорее бананом, чем яблоком. – Он глядит на Фрейю. – Я знаю, некоторые из вас сходят с ума по бананам, особенно по банану моего брата.

Жар ударяет ей в лицо. Все знают, что она спит с Димитрием? Стоп, почему она спит с Димитрием? Прежде чем Фрейя успевает все обдумать, ее внимание отвлекает громкий стук. Она поднимает глаза и видит еще один автобус с группой поддержки Мишеля, все они стучат в окно, требуя, чтобы их выпустили. Сотни людей.

Бах. Бах. Бах.

Фрейя вздрагивает, просыпается и резко садится, волосы прилипают ко лбу. У нее пересохло в горле, а кожа стала липкой. Мрачные силуэты, разбросанные по комнате, превращаются в знакомые предметы, когда ее глаза привыкают к темноте. Куртка висит на крючке двери. Гардероб. Шторы. Куча кулинарных книг. Ноутбук на полу. Сердце замедляется, и Фрейя тянется к стакану с водой на прикроватной тумбочке, яркие образы недавнего кошмара испаряются, расплываясь в неясную дымку. И вот опять этот стук в дверь. Настоящий, не во сне. Бах. Бах. Бах. Это действительно к ней или пришли к Леандре-Луизе?

Яркие цифры на телефоне говорят, что сейчас шесть утра. Фрейя садится, спускает ноги с кровати и встает босиком на гладкую плитку пола.

– Кто там?

Она подходит к двери и открывает ее, впуская поток солнечного света, а там, в золотой дымке, стоит Хади в огромных солнцезащитных очках и мешковатых штанах для йоги, с единственной спортивной сумкой на плече и картой острова в руке. Образ у нее запредельно крутой – тугие кудри карамельного и бордового цвета, естественным образом спускающиеся к длинной тонкой шее, пара огромных черепаховых сережек в ушах гармонируют с оправой солнцезащитных очков. Королева стиля.

– Я собиралась завтра зажечь в Пафосе, но подумала, что тебе может понадобиться поддержка перед соревнованием. – Хади бросает сумку на пол и обнимает Фрейю.

Теплое, неясное чувство овладевает Фрейей. Она прижимается щекой к щеке подруги и крепко стискивает ее в объятиях. Так приятно держать в руках теплое тело близкого человека, хотя у Хади настолько ядреные духи, что приходится помахать рукой перед носом.

Подруга смеется.

– В 4:30 утра в аэропорту Ларнаки делать особо нечего, разве что побрызгаться неведомыми зельями из дьюти-фри.

Фрейя проверяет, нет ли снаружи кого-нибудь еще.

– Как ты…

– Я узнала твой купальник, – говорит Хади, кивая на цветочный купальный костюм, висящий под подоконником, и опираясь подбородком на шею Фрейи – настоящее достижение, учитывая, что подруга на добрый фут выше Фрейи и вынуждена стоять как жираф, расставив ноги.

Фрейя ведет ее внутрь.

– Ты, должно быть, летела всю ночь.

Хади пожимает плечами, мол, ничего особенного.

– Я спала в самолете, а потом в такси. Видимо, мне повезло с приливом.

Хади снимает солнцезащитные очки со стеклами размером с обеденные тарелки. Она так же красива, как и всегда: шелковистая кожа, выразительные скулы, фиолетовые контактные линзы, которые придают ее глазам завораживающую привлекательность. Глядя в них, Фрейя чувствует себя как Маугли перед Каа. Хади потрясающая. Яркая. Очаровательная. Конечно, она не выглядит как человек, который пересек тысячу миль и не спал всю ночь, но если приглядеться, то можно заметить, что на душе Хади неспокойно. Неуверенность. Нервозность. Тревоги, которые заползли в маленькие морщинки вокруг ее глаз. Признак чего-то большего.

Фрейя сует ноги в шлепанцы.

– Ты в порядке?

– Лучше всех. – Хади широко улыбается, показывая ряд идеально ровных жемчужно-белых зубов. Возможно, просто джетлаг.

Роясь в ящике прикроватной тумбочки в поисках пакетиков, Фрейя достает два «Липтона» и включает дорожный чайник.

– Подожди. – Хади сует руку в карман сумки. – Я знаю, как важна для тебя чашка правильно заваренного чая. – Она вытаскивает конверт с йоркширским чаем.

Фрейя чувствует прилив счастья. Есть чай, а есть йоркширский чай. Она не видела приличной заварки с тех пор, как приехала сюда. Иногда привычные радости, например сезон «Друзей», номер «Грации» [25], коробка «Дарилеи» [26], помогают прийти в себя. Йоркширский чай тоже.

Хади бросает пакетики в походные кружки из нержавеющей стали, которые достала Фрейя.

– Я подумала, ты никогда не попросишь меня приехать, поэтому решила сделать сюрприз.

– Прости, я…

– Знаешь, ты того стоишь. – Хади сжимает плечо Фрейи. – Не бойся просить.

Фрейя смотрит в пол.

– Спасибо.

Чайник кипит, конденсат от пара ползет по окну. Фрейя заваривает на двоих, а Хади подкрашивает ресницы тушью, сбрасывает леопардовые сапоги и выходит на террасу.

– Было нелегко найти это место, – говорит Хади, осматривая виноградники внизу.

– Да, довольно далеко от города. Глушь.

– Глушь – это хорошо. Чем глуше, тем лучше.

Но ведь Хади всегда обожала город и его безумный ритм. Фрейя вздрагивает.

– Ты в порядке?

Хади открывает рот, но тут с охапкой ткани в руках появляется Аггелики все в том же халате халате медсестры.

– Привет. – Взгляд Аггелики перебегает с Фрейи на Хади и обратно. Гостья кладет материал на стол. – Твой друг заказал еще кусок шелка. Можешь передать ему, что я…

– Привет! – Еще сонный Хардж выходит из своей комнаты. – Спасибо, что забралась на холм. Я подумал, что побалую себя еще одним новым тюрбаном для финала. Надеюсь, ты будешь болеть за Фрейю? – Он глядит на Аггелики, которая тупо смотрит на него.

Повисает неловкая пауза, которую, наконец, прерывает Хади. Она щелкает пальцами, будто что-то сообразила.

– Ты, должно быть, Голодный сикх? У тебя куча подписчиков в твиттере!

– К вашим услугам, мэм, – говорит Хардж, отдавая честь, а затем поворачивается к Аггелики. – Итак, я хотел спросить, не желаешь ли ты…

Аггелики устремляет на него равнодушный взгляд.

– Нет.

– Ты меня еще даже не выслушала! – разочарованно тянет Хардж.

– Ответ по-прежнему отрицательный.

Хардж пытается что-то еще сказать, а потом передумывает.

– Я просто спасаю твою гордость, – поясняет Аггелики, глядя на циферблат приколотых к халату часов, и прикрепляет квитанцию к мешку с тканью. – Просто парни – не совсем мое.

Улыбка играет на губах Хади, Фрейя мгновенно распознает флирт. Она уже видела этот взгляд раньше – когда подруга смотрела на красивую индийскую девушку, которая в пятницу приходила в ресторан в обеденный перерыв, чтобы поработать над своей книгой и съесть стейк, ведь дома у нее придерживались строгого вегетарианства. Потом была шведская официантка из кафе на Старой рыночной площади, которая поила их бесплатным кофе, тайком от управляющего. А еще горячая соседка-адвокат. Хади любовалась ей всякий раз, когда они пересекались в лифте.

Хардж достает из кошелька купюру в двадцать евро, признавая, что единственные отношения, которые ему светят с Аггелики, – строго деловые.

– Хорошая ткань, – замечает Фрейя, не зная, что еще сказать.

– Спасибо. – Хардж проводит пальцами по белому шелку с серебристыми крапинками, а потом убегает с отрезом обратно к себе в комнату, сникнув от поражения.

Хади протягивает руку Аггелики.

– Я Хади, подруга Фрейи.

Две женщины прижимаются щеками друг к другу в приветственном поцелуе, который затягивается чуть дольше необходимого. Фрейя чувствует себя третьей лишней.

– Я лучше пойду. – Аггелики видит, как Хардж возвращается на террасу.

– Приятно было познакомиться, – усмехается Хади. – Может, мы…

– Конечно. – Аггелики засовывает руки в карманы хлопчатобумажных брюк и улыбается. – Приходи в магазин тканей в деревне. Я работаю по ночам, поэтому у меня немного странный график. – И с этими словами она разворачивается и уходит по тропинке.

Хардж недоверчиво всплескивает руками.

– Как…

Хади и Фрейя смеются, а он снова уходит в свою комнату, буквально поджав хвост.

Фрейя хихикает себе под нос.

– Серьезно, Хадс. Как ты это делаешь?

– Что?

– Людей с ума сводишь. Ты здесь сколько, пятнадцать минут? А уже…

Хади выпрямляется и делает глоток чая.

– Я здесь не ради женщин или мужчин. Я приехала поддержать свою замечательную подругу, Фрейю Баттерли. – Она чокается с кружкой Фрейи. – За твою завтрашнюю победу.

Желудок Фрейи сжимается. Завтра. Этот день неизбежно приближается. Финал в Пафосе всегда был где-то не за горами, уже близко, вот-вот, но завтра – совсем другое дело. Завтра – это точная дата. Суббота, тридцатое июня, если точно.

– Ты будешь великолепна. – Хади тянется к ее руке, словно читая мысли Фрейи.

Ощущение тепла возвращается. Пусть мать не прилетит в Пафос, как семья Мишеля, но, по крайней мере, рядом Хади. Сильная, верная, надежная Хади.

Тельма для Луизы.

Рэйчел для Моники.

Эльза для Анны.

Ветер дружбы подхватывает крылья Фрейи. Может, завтрашний день будет не так уж и плох.