Первой с проблемой предстояло столкнуться Оксане Юрьевне. Спокойно проспавшая всю ночь под боком у любимого супруга, который не подозревал о собирающихся над его головой тучах и безмятежно похрапывал, спозаранку она собралась и отправилась в город.

— Надеюсь, хоть сегодня все пройдет благополучно.

У женщины было назначено два посещения медицинских центров, расположенных на базе их поликлиники, и она надеялась, что оба состоятся. С некоторых пор Оксану Юрьевну тревожила боль в правом колене. Она даже стала прихрамывать. И это ей совсем не нравилось. Кроме того, тревожила редкая, простреливающая боль в пояснице.

— Совсем я разваливаюсь. А ведь еще не время. Совсем не время, но так я до ста лет не дотяну.

С утра колено вело себя прилично. И Оксана Юрьевна бодро добралась до станции, тем более что дорога шла все время под горку. А вот уже на платформе начались странности. Там стояло несколько знакомых, которые при виде Оксаны Юрьевны приняли какой-то уж слишком подчеркнуто приветливый вид. Так улыбались, что казалось, лица треснут. Но по их смущенным взглядам женщина поняла, что они только что секретничали, и не о ком-нибудь, а конкретно о ней.

Она даже успела удивиться, потому что не видела в своей жизни ровно ничего такого, что заслуживало бы особенного внимания, как вдруг услышала:

— Оксаночка вы наша Юрьевна, а что же вы все одна и одна?

К ней обращался Юрий Леонидович. Худой, высокий, он носил очки и смешную клочковатую бородку. Выглядел он забавно. И еще женщины шептались, что с годами он совсем ослаб по мужской части, потому его и бросила жена. Другой женщины он себе не завел, жил один, если не считать домашнего питомца — енота-полоскуна Бориску, который был большим выдумщиком по части всяких проделок. Время от времени Бориска сбегал из своего дома, и тогда весь поселок с нетерпением ждал новостей о его похождениях. От участка к участку Бориска перемещался с такой скоростью, что иногда поймать его удавалось только на следующий день.

С Юрием Леонидовичем на перроне стояли еще какие-то женщины, но они едва поприветствовали Оксану Юрьевну и поспешили отойти подальше. В сторону Оксаны Юрьевны они кидали чуточку виноватые взгляды, словно она была какой-то заразной больной, а они не хотели, чтобы ее болезнь перекинулась и на них.

А вот Юрий Леонидович, напротив, остался да еще и начал задавать вопросы:

— Где же ваш Николай Трофимович? Неужели дома остался?

— Остался.

— И как же вы не боитесь его одного так надолго оставлять?

Оксана Юрьевна усмехнулась:

— А что с ним случится? Не маленький. Со спичками играть не станет.

— Со спичками-то не станет, — многозначительно протянул Юрий Леонидович. — А вот с огнем запросто.

— О чем вы говорите? Не пойму я вас что-то.

— Электричка, кажется, идет. Вам же до конечной?

— Да. Еду до Ладожского вокзала.

— Вот и я с вами! Не возражаете против моего общества?

Честно говоря, Оксане Юрьевне было приятней просто в пути помолчать и посмотреть в окно, по природе своей она была неразговорчива. Но ведь не скажешь же человеку прямо, что он вам не нужен и мешает? Это будет обида на всю жизнь. Да и невежливо, если разобраться.

Потому она ответила:

— Буду рада прокатиться с вами. В хорошей компании и дорога короче. Вы меня развлечете.

Но Юрий Леонидович очень своеобразно воспринял ее слова, и всю дорогу «развлекал» Оксану Юрьевну рассказами о своей сбежавшей супруге, не постеснялся уличить ее в адюльтере и даже не в одном. Каждый случай он описывал сочными красками и поглядывал на Оксану Юрьевну со значением, да еще призывал ее крепиться, не унывать и не отчаиваться.

— В нашем с вами положении главное что? — вопрошал он ее. — Главное — не падать духом.

Так как он успел известить Оксану Юрьевну, что тоже едет к врачу, чтобы показаться, то она сочла замечание относящимся к состоянию их здоровья и подтвердила, что падать духом не намерена. Как ни странно, ее слова обрадовали соседа много больше, чем она того ожидала.

— Вот и правильно! Вот и прекрасно! Ведь обычно женщины в вашем положении что делают?

— Что они делают?

— Плачут. Переживают. И как следствие, дурнеют собой.

— Ну нет, я дурнеть не согласна. И так смолоду не красавица, куда уж тут теперь еще дурнеть.

— Кто не красавица?! — воскликнул ее спутник. — Вы не красавица? Кто вам такое сказал? Ваш муж, наверное?

— Почему обязательно муж? Что, у меня у самой и глаз нету? И в зеркало я себя каждый день наблюдаю.

— Вы благородная женщина, вы не признаетесь, но я сам все понимаю. Моя жена перед тем, как пойти налево, всячески пыталась занизить мою самооценку. Каких только пакостей я не наслушался от нее! А дело было не во мне. Дело было в том, что ей необходимо было найти самооправдание для того гадкого поступка, который она намеревалась совершить и совершала потом неоднократно.

Оксана Юрьевна не очень-то поняла, о чем он толкует. К тому же звук его голоса укачивал ее. Ей снова захотелось вздремнуть. Но Юрий Леонидович все не унимался.

— А что скажете, если нам с вами сегодня встретиться?

— Мы вроде как уже с вами встретились.

— Я имею в виду, может, сходим куда-нибудь?

— Так мы и идем. По больницам да поликлиникам.

— Есть более приятные места. Можем сходить в кино. Вдвоем. Только вы и я.

— Жарко для того, чтобы сидеть в душном кинозале.

— Вы правы! Проведем время на природе. Вернемся и посидим у озера. И знаете, я даже совсем не против, чтобы нас с вами увидели другие. Люди обожают такие вещи. Они обязательно сообщат вашему мужу. Пусть поволнуется, пусть поревнует!

Оксана Юрьевна от волнения даже вспотела и в сотый раз пожалела, что согласилась ехать в компании этого болтуна. Да он же еще и совершенно ненормальный. Зачем-то хочет, чтобы ее муж ревновал.

— Спасибо, вы очень любезны, но не стоит.

— Напротив! Стоит! У вас доброе сердце. Но ваш муж должен испытать ту же боль, которую испытываете вы.

Так как у Оксаны Юрьевны от неудобной позы разболелось колено и прострелило в пояснице, то она приписала слова соседа именно этому виду боли. И снова удивилась, зачем нужно желать прострела Николаю Трофимовичу.

— Пусть живет и здравствует.

— Вы святая женщина! Мне до вас далеко! Когда я узнал о том, что жена мне изменяет с другим мужчиной, то, признаюсь, желал ей всяческого зла!

Вот только тут, впервые с начала разговора Оксана Юрьевна проявила к нему интерес.

— Николай Трофимович мне никогда не изменял. С чего вы взяли?

Юрий Леонидович изменился в лице.

— Оксана! — прошептал он с таким видом, словно готовился упасть в обморок. — Простите меня! Вы одна еще ничего не знаете!

— Не знаю? О чем?

— Ваш муж. У него есть любовница. Или даже две. Или три.

Сначала Оксана Юрьевна расхохоталась. Но Юрий Леонидович смотрел на нее с такой жалостью, что смех застрял у нее в горле.

— Нет! — возмутилась она. — Он не мог! Зачем вы наговариваете на моего мужа, гадкий вы человек!

— О том, что я вам сказал, знают все.

— Все? Кто все?

— Все жители поселка.

— Одна я, выходит, ничего не знаю?

— Обманутые жены чаще всего узнают обо всем последними. Вам повезло, что вам встретился именно я. Потому что все другие просто смотрели бы вам в глаза, улыбались, а за вашей спиной шептались и жалели бы вас. Но я не такой. Я сам прошел через все это. И потому не хочу вам врать. Лучше самая страшная правда, чем ложь во спасение.

Первым побуждением Оксаны Юрьевны было соскочить с поезда, мчаться назад и самой все выяснить. Но она вспомнила, что следующая электричка в их сторону пойдет только через четыре часа. А торчать столько времени посредине поля ей совсем не улыбалось. К тому же здравый смысл подсказывал ей, что вряд ли ее муж станет встречаться со своими многочисленными пассиями при свете дня. Сегодня у них было назначено собрание правления, где не должно было быть ни одной женщины. Там ему будет не до любовных интриг. А стало быть, до вечера она могла спокойно заниматься своими делами. А вот вечером… Да, вечером она нагрянет к мужу домой, хоть и не собиралась возвращаться так рано.

Сжимая кулаки и стискивая зубы, Оксана Юрьевна строила планы:

— Я сказала ему, что вернусь только завтра. А я его обману! Возьму и вернусь назад уже сегодня, приеду на последней электричке. И если правда то, о чем говорят люди… О, тогда горе будет и мужу, и всем его полюбовницам!

И она так страшно захохотала, что на нее стали оглядываться другие пассажиры, а Юрий Леонидович, напротив, зааплодировал ей.

В тот момент, когда Оксана Юрьевна громила всех своих воображаемых врагов, находясь в электричке, уносящей ее в сторону города, Оля открыла глаза и села на кровати. Она не могла сказать, в чем причина ее волнения. Вроде бы все было мирно. Калачик дремал на своей лежаночке. Он знал, что хозяйка проснулась, но соизволил лишь приоткрыть один глаз. Все было так, как обычно бывало каждое утро.

— Почему же так стучит сердце? Наверное, ночью приснилось что-нибудь плохое.

Оля попыталась припомнить, что ей снилось, и не смогла. Память сохранила только воспоминание о том, как на Олю надвигалось нечто большое и пугающее, снабженное лицом и голосом Оксаны Юрьевны.

— Ерунда какая-то. Приснится же такое! С чего вдруг Оксане Юрьевне меня ненавидеть? Мы с ней друзья.

В сопровождении соизволившего проснуться Калачика женщина вышла во двор и по привычке посмотрела в сторону дома Роберта Владленовича. Увы, машины во дворе у него по-прежнему не наблюдалось. И никаких признаков того, что он вернулся, тоже не было.

— Где же он? Обещал, что вечером мы с ним увидимся. И пропал.

Несмотря на то что терпеть не могла звонить первой, Оля, пусть и не без некоторого колебания, все же ткнула пальчиком в окошко с заветным именем.

— Номер не обслуживается, — услышала она в ответ. — Вероятно, владелец выключил свой телефон.

В задумчивости Оля обошла участок. Странное дело, сегодня знакомые до травинки пейзажи ее совсем не радовали. Впрочем, цветов оставалось совсем мало. Самые лучшие они отнесли вчера в церковь, а новые еще не успели распуститься. Но это было дело наживное, всего через несколько дней сад обретет прежнюю прелесть. А пока Оля побрела к подругам.

Светлана уже встала и хлопотала на кухне.

— Киноа с капустой будешь?

— Не уверена. Что-то есть совсем не хочется.

— Ты все равно должна попробовать. А потом должна сказать Кате, что получилось очень вкусно.

— Зачем?

— Затем, что она со вчерашнего дня ничего не ела.

— Катя? Не ела? А ты ей предлагала?

— Много раз!

— Она здорова? — еще больше встревожилась Оля. — Что случилось?

— То и случилось! Работает она. После того как мы с тобой расстались, она получила сообщение от своего Антона. Она же послала ему набросок, и он его одобрил. И теперь Катя работает над картиной, которую он ей заказал. Всю ночь трудилась. Ни на минутку не прилегла. Я вставала, чтобы водички попить, она работала. И сейчас работает.

Оля заглянула в гостиную, которая теперь была мало похожа на себя прежнюю. Теперь это была мастерская художника. Всюду были разложены кисти и краски. Сильно пахло ацетоном и какими-то еще запахами. А посредине в огромном халате с закатанными до локтей рукавами стояла Катюша, которая с усердием малевала что-то на натянутом перед ней громадном полотне. На приветствие Оли она даже не ответила.

Вернувшись на кухню, Оля сказала:

— Похоже, что она всерьез взялась за дело.

— Никогда ее такой не видела, — озабоченно подтвердила Светлана. — За всю ночь разве что пару раз присела. Весь дом ее красками провонял, Феодор из дома удрал и до сих пор не возвращался.

— Но как Антон мог одобрить набросок, если там не было главного — его Красавчика?

— Уж не знаю как, но только он все одобрил. Внес какие-то замечания, но Катя говорит, что ерундовые, ей не составит никакого труда исправить.

Оля помолчала, но не могла скрыть своих сомнений и потому спросила:

— Ты считаешь, что она справится?

— Не знаю. Никогда раньше она не писала таких больших картин. И в такой короткий срок, какой ему требуется, тоже не писала.

Полотно, возле которого хлопотала Катюша, и впрямь впечатляло.

— А где она взяла такой подрамник?

— Сама сколотила. Взяла в сарае доски и сколотила.

— А ткань?

— Нашла в шкафу простыню из прочного льна, свекровь нам с мужем ее на свадьбу дарила.

— Когда это было!

— Давненько. Простыню мы с мужем по назначению ни разу не использовали: грубая ткань очень, спать на ней невозможно, даже просто прикасаться и то неприятно. Так простыня все эти годы на даче и провалялась. Но Катя сказала, что ей как раз пойдет. Натянула ее на подрамник, гвоздями закрепила, загрунтовала, теперь рисует.

Оля снова заглянула в комнату к вдохновленно малюющей художнице.

— Пойдем завтракать, — позвала она ее. — Светлана нас обеих зовет к столу.

Но Катюша лишь помотала головой и махнула рукой, подзывая Олю к себе.

Когда та подошла, она у нее спросила:

— Как тебе?

— Мне нравится.

На полотне уже проглядывали очертания будущего фона. Деревья, излучина реки, полянка с березками. Кроме бабочек и стрекозки появился еще жук-носорог. Но вот главного персонажа по-прежнему не наблюдалось.

— Но где же Красавчик? Где конь?

— Будет, — отмахнулась Катя и слегка нахмурилась. — Что вы все конь да конь? Все будет. Не мешай!

— А завтракать?

Но Катя лишь помотала головой.

— И в церковь ты с нами тоже не поедешь?

— Не могу. Работы много. Боюсь, могу не успеть, тогда Антон обидится.

Оля собралась идти обратно к Светлане, но вдруг замерла, пораженная одной мыслью.

— Ты с него хоть предоплату взяла?

Но Катюша так на нее посмотрела, что Оля поняла: все вопросы излишни. Никакого аванса, даже самого малюсенького, Катя с заказчика не взяла и вообще денег с него она просить не станет.

Оля вернулась назад и шепотом сообщила Светлане:

— Она влюблена.

— Думаешь, что я сама не догадалась об этом? Когда такое бывало, чтобы Катя не явилась бы завтракать, когда зовут. Ясное дело, втюрилась!

— Давай хоть я попробую, что у тебя получилось.

А получилось неожиданно вкусно. Разварившиеся зернышки киноа задорно хрустели и лопались на зубах, словно микроскопические икринки. А капусту Светлана измельчила блендером вместе с орехами и зубчиком чеснока в однородную пасту, которую можно было намазывать на тосты, а можно было есть просто так.

— Вкусно. Что за капуста, я не пойму?

— Цветная. Но вообще, по рецепту можно любую брать. Хоть китайскую, хоть белокочанную. Отварить чуток, чтобы стала мягкой, а потом измельчить. Ну, соль и приправы по вкусу.

— А капусту откуда взяла? Да еще такую чудесную.

Оля уже оценила оставшуюся половину головки капусты, лежащую на подоконнике.

— Ты не поверишь, подарили.

— Кто?

— Петр Филиппович с утра заходил, он и принес целую корзину с овощами со своего огорода.

Светлана и так выглядела задумчивой, а после этих слов взгляд у нее и вовсе остекленел.

— И знаешь, что странно мне показалось? Он вел себя не как обычно. Стеснялся, мялся чего-то, словно сказать хотел, но не решался. Корзину мне протянул, а сам так жалобно и говорит: «Светочка, вы все трое мне как дочери. После того, что вы для меня и для Аннушки моей сделали, я навек ваш должник».

— Ничего особенного мы для него и не сделали. Пусть не преувеличивает.

— Но он считает иначе. И сказал, что будет о нас троих заботиться. И станет за нами приглядывать.

— А чего за нами приглядывать? Мы что, маленькие, что ли?

— Он так говорил, словно мы нуждаемся в присмотре старших. И еще сказал странную вещь. Зачем, говорит, Оленьке этот старый башмак нужен! Если ей надоело одной быть, то я познакомлю ее с хорошим человеком. И по возрасту ей подойдет, и по темпераменту. И вам, Светочка, тоже найдется кавалер из числа сыновей моих знакомых. И Катеньке подыщем подходящего суженого.

— Чего это он на старости лет свахой заделался?

— Не знаю. Но мне показалось, что овощи — это был только предлог, чтобы к нам прийти. Он что-то хотел сказать, а что — мне и невдомек. А еще сказал, что будет стоять за нас троих горой, если понадобится.

— Надо будет у Анны Вольфовны потом спросить, что на него нашло. Она должна быть в курсе дела.

Калачик от капусты отказался: для него в ней было слишком много чеснока. Киноа тоже не вызвало в нем особого восторга, он был консерватором, из всех каш предпочитал гречу или рис. Но сегодня песик получил на завтрак лишь сухой корм по весу.

— Прости, мой дорогой, готовить для тебя отдельно мне некогда. Сегодня посидишь на сухом пайке.

Но Калачик отнюдь не возражал против сухого корма. Он с таким аппетитом хрустел коричневыми сухариками, которые хозяйка насыпала в его мисочку, словно ничего сроду вкусней не ел. Потом он долго и вкусно пил воду, так что она стекала с его мордочки ручьями. А потом вытер мордочку о палас и, полностью удовлетворенный, улегся на крыльце сторожить дом, как ему и было велено. Когда Калачик понимал, что остается дома не просто так один, а находится там на дежурстве, несет службу, он воспринимал одиночество спокойно. Бывает у собак работа и похуже, а ему еще повезло: при доме, на свежем воздухе, а главное, ответственность какая!

Когда Оля выходила из дома, чтобы идти к Светлане, навстречу ей неожиданно попался Андрей Георгиевич, тот самый начинающий фермер, пытавшийся взять Катюшу в рабство. Ну то есть как попался, Оле так вовсе показалось, что он специально маячил перед домом ее подруг в надежде, что оттуда кто-нибудь выглянет или даже выйдет. Но оттуда никто не вышел, зато появилась Оля, к которой Андрей Георгиевич радостно и бросился с выражениями самого дружеского участия.

Он непременно хотел знать, как дела у Оли. Как она себя чувствует? А ее дочка? У нее ведь имеется взрослая дочь, не так ли? Когда его любезность дошла до того, что он поинтересовался самочувствием Калачика, ощущение того, что соседу что-то от нее нужно, переросло у Оли в уверенность.

— А как поживает ваша уважаемая подруга — Катюша?

И по тому, как изменился его тон, Оля поняла, что они подобрались к самому главному, тому самому, ради чего Андрей Георгиевич и завел весь этот разговор.

— Поживает? Да как вам сказать, после того, что вы учудили на вашей ферме, она долго приходила в себя.

— Боюсь, что мы с ней не слишком-то хорошо расстались.

— Катюша у нас художница, трепетная и нежная душа, а вы загрузили ее тяжелой работой, словно какую-нибудь батрачку!

— Она вам жаловалась?

— Достаточно было взглянуть на нее, когда она вернулась от вас. На ней лица не было. Вы ее переутомили. Заставляли убирать навоз и копать грядки. А она у нас сердечница, у нее даже инвалидность после перенесенного инфаркта имеется, плюс гипертоническая болезнь и диабет. А вы на нее взвалили тяжелую физическую работу, к которой она к тому же была совсем непривычна.

— Я виноват! Я еще и голос на нее повысил, когда она перевернула мешок с кормом для цыплят в вольере для взрослых бройлеров. Страшно вспомнить, но я назвал ее неуклюжей коровой.

— Вот видите! Как она может после такого себя чувствовать? Униженной и оскорбленной!

— Оля, а вы могли бы как-нибудь посодействовать нашему с ней примирению? — осторожно произнес мужчина. — Уверяю вас, я все осознал. Учел все прежние свои ошибки. И никогда больше не буду помышлять о том, чтобы заставлять ее что-то делать. Захочет сама — пожалуйста. А нет, так пусть сидит в тенечке, радует мир и меня в нем одним своим присутствием.

— Даже не знаю, что вам и сказать. Дело в том, что сейчас у Кати в жизни есть другой мужчина.

— Вот! — пылко воскликнул Андрей Георгиевич. — Об этом я и хотел с вами поговорить! Ну зачем он ей? Ведь я же лучше! Моложе уж точно. И я обещаю, что я не стану заставлять ее работать. Пусть она только вернется ко мне!

— Раньше надо было думать. Сколько времени прошло! От вас не было ни слуху ни духу. А теперь вы появляетесь и требуете: подайте мне Катю! Даже и не знаю, что она скажет на ваш счет.

Со своей стороны Оля была уверена, что при любом раскладе Андрей Георгиевич был более подходящей партией для Катюши, чем смазливый, но такой скользкий Антон. По крайней мере, у Андрея Георгиевича серьезные намерения, вот он как примчался. А кстати, чего он примчался-то так, словно ему в одно место острого перца насыпали? То не появлялся и не звонил, а то прямо страстью из него пышет. Интересно, что его пыл так сильно подстегнуло?

Но спросить Оля не успела, потому что ворота открылись, и оттуда на машине выехала Светлана. Андрей Георгиевич кинулся было и к ней, но у Светы с ним разговор был коротким.

— Извините, но мы торопимся! — отрезала она.

— А как там Катюша? Она дома?

— Катя занята.

— Но я хотел бы ее видеть.

— Боюсь, что это невозможно.

И Светлана сделала знак Оле, призывая ее сесть в машину.

— Зачем ты с ним так строго? — спросила у нее Оля, когда они уже отъехали на приличное расстояние. — Пусть бы они уже встретились.

— Ничего, ему только на пользу. А чего он такой взбудораженный?

— Видимо, кто-то ему сообщил, что у Катерины новый поклонник. Когда я сказала, что Катя больше не одна, он совсем не удивился. Как будто знал заранее.

— Донесли уже, значит. Однако быстро сарафанное радио работает.

Если бы Света себе только представляла, насколько быстро разнеслась по всему поселку сплетня о них троих и Николае Трофимовиче, то она была бы немало удивлена не только быстротой ее распространения, но и самим содержанием слухов. Но ничего такого подруги не знали, а потому с легкой душой отправились в церковь, где им предстояло отстоять службу, а потом за праздничным столом в легком и непринужденном разговоре выведать у отца Анатолия название, адрес, а по возможности и номер телефона той монастырской обители, в которую удалилась Авелина.