Едва отдышавшись после дороги, Катерина бросилась к альбому, в котором принялась неистово черкать своим карандашом. Судя по доносящимся из ее спаленки ликующим возгласам, дело у нее шло на лад. Затем из дверей комнаты, лениво жмурясь, вышел Феодор. Судя по всему, возгласы Кати его разбудили. Кота после его ночной вылазки еще пошатывало.

Он увидел Светлану и с укором произнес:

— Мяу!

Что значило: развели бардак в доме, приличным котам уже и вздремнуть негде.

И, покачивая тяжелой лобастой башкой, Феодор медленно двинулся вдоль стенки. На одному ему известном пятачке он тяжело плюхнулся на пол и принялся усердно мыть левую заднюю лапу.

Не посплю, так хоть в порядок себя приведу.

Время от времени он отрывался от своего занятия, строго смотрел на хозяйку и что-то выговаривал ей. Убедившись, что его нотации до слуха Светланы не доходят, он предпринял обходной маневр. Оставил мытье и запрыгнул к Оле на колени.

Хоть ты ей скажи! Никакого же покоя нету в этом доме. Ты думаешь, почему я каждую ночь из дома ухожу? Мочи моей больше нету!

И, горестно мявкнув, Феодор спрыгнул на пол и ушел досыпать в более спокойном месте, которым он считал курятник.

— Может, чего-нибудь пожуем? — без особой надежды предложила Оля. — Что-нибудь вкусненькое.

Но, к ее удивлению, Светлана охотно откликнулась:

— Завтра праздник. Испечем творожных коржиков. У меня как раз остался творог и йогурт.

Кроме кисломолочной основы, в коржики требовались еще яйца. Оля взяла хорошенькую, плетенную из цветной соломки корзиночку и отправилась к курицам. Ей было любопытно посмотреть, как там обжился их новый петух. К ее удивлению, петух по-прежнему держался от куриц на солидной дистанции, не делая никаких попыток принудить тех к повиновению и дисциплине.

— Ты что? Боишься их, никак? Ты это оставь, братец, пожалуйста. А то какой же из тебя командир, если ты собственных куриц боишься?

Яиц нашлось совсем немного, зато все они оказались разноцветными. Только одно было белым, другие радовали глаз разнообразной палитрой оттенков. Тут были голубые, оливковые, зеленоватые, кремовые, бежевые, коричневые и почти шоколадные яйца, которые несли куры породы маран. Светлана во всем любила разнообразие, потому ее куриное стадо радовало глаз пестротой раскрасок. Вряд ли птенцы, вылупившиеся из этих яиц, могли бы претендовать на награду на какой-нибудь фермерской выставке, они были бы метисами, но Светлана утверждала, что у ее птиц все еще впереди. И что именно так всегда и происходят народная селекция и выведение новой породы.

— У меня тут собраны самые красивые куры, которые к тому же еще и несутся отлично, и сами на вкус тоже неплохи. Особенно молодые петушки. Просто пальчики оближешь. Даже их папочка, которого мы с вами недавно скушали, — а он был уже древним, словно Мафусаил, — даже он был вкусным. Если моих куриц оставить в покое, то рано или поздно выведется какая-нибудь новая порода.

Оля считала, что Светлане как медику, пусть и от спортивной медицины, стыдно быть такой дремучей по части генетики.

— Получится просто разномастное стадо, вот и все. Куча полукровок, которые без притока свежей крови рано или поздно выродятся.

Видимо, слова Оли все-таки достигли слуха Светланы. Потому что хоть она и отмахивалась, но в этом году заказала своим курочкам породистого петуха породы с труднопроизносимым и на слух русского человека прямо-таки неприличным названием. Главной особенностью будущего прародителя нового куриного стада должно было стать абсолютно черное мясо. Но вместо черного с ног до головы петуха породы ухейилюй, или в просторечии ухуйлей, прибыл снежно-белый петух Огонек.

Оля решила нового петуха немного подбодрить.

— Ты у нас герой и красавец, — ласково обратилась она к нему. — Все женщины без ума от тебя. Ты бы пошел к девочкам. Познакомился бы с ними. Глядишь, слово за слово, и завязалось бы у вас чего.

Но петух хоть и поклевал с протянутой ему руки зерен и позволил себя погладить, ближе к курам идти отказывался. Жался к сетке вольера и в задумчивости смотрел куда-то вдаль. Время от времени из груди его вырывалось задумчивое квохтанье.

Не создан я, хозяйка, для семейной жизни, казалось, говорил он Оле. Мне бы на волю, в пампасы!

— Тебя же там сожрут, — убеждала его Оля. — Что за фантазии? Там волки, лисы, ястребы и прочие хищники. Да хотя бы те же собаки.

Но петух махал крыльями и настаивал на своем.

Пусть жизнь моя будет короткой, но зато яркой! Я и на такое согласен.

Оля, которой петух нравился, продолжила наставлять пернатого героя в благоразумии:

— Так твоя жизнь может оказаться короткой и закончиться в бульоне. Я бы на твоем месте не рисковала. Был тут до тебя тоже один такой, все самовольничал. А Светлана самовольства не любит. Ладно, разбирайся тут сам, а я забрала яйца и пошла.

У Светланы уже все было готово. Тесто пузырилось в большой деревянной миске, где Светлана старательно растирала творожно-йогуртовую смесь с содой, которая должна была выступить в роли разрыхлителя. Туда же отправились пять яиц и ложка липового меда, который Светлана использовала вместо сахара.

На окне в красивой кадке у нее росло деревце комнатного мандарина, который радовал глаз круглый год. Мандарин был выдумщиком и затейником. Иногда цветение у него приходилось на весну, иногда на середину лета, а иногда и на осень. А случалось, что мандарину приходило в голову начать цветение одновременно с плодоношением. И тогда на одном деревце можно было наблюдать крохотные и очень ароматные белые цветы, зеленые плоды и уже практически поспевшие оранжевые бомбошки.

Сейчас дерево стояло усыпанное ярко-оранжевыми мячиками-плодами. Сорвав парочку, Оля выдавила из них сок, а цедру мелко покрошила и тоже добавила в творожное тесто. Для аромата. Потом наступил черед муки, которой загустили тесто до нужной консистенции и принялись лепить шарики, которые затем на противне должны были обмякнуть и превратиться в аппетитные лепешки.

Пока Светлана не видела, Оля добавила в тесто приличный кусок застывших сливок, которые были по консистенции больше похожи на масло. Вот теперь коржики должны были получиться на славу. Оставалось только сунуть противень в духовку и ждать, когда смазанные сладким чаем коржики зарумянятся от жара. И когда по кухне пополз соблазнительный запах, из своей комнаты появилась Катя. Официальная версия: она хотела показать получившийся у нее набросок. Но судя по тому, как вертела головой художница, она была бы не прочь чего-нибудь перекусить.

— Чем так вкусно пахнет?

— К завтрашнему празднику печем коржики.

— Я бы их и сегодня отведала.

— Лучше покажи, что у тебя получилось.

Поняв, что коржиков ей не видать, Катя покорилась.

— Смотрите. Мне кажется, неплохо.

Подруги склонились над наброском. От картины веяло солнечным летним днем, радостью и одновременно покоем. Излучина реки. Лес на другом берегу. Поляна и живописно расположенные березы. Даже колокольчики и ромашки изобразила Катюша. И стрекозку, которая качалась над водой. И бабочек у куста малины. Не было видно только одного персонажа, самого главного.

— А где же сам конь?

— Да! Где главный герой? Тебе же Красавчика поручили изобразить. А его тут нету.

— Потом дорисую, — отмахнулась Катя. — Главное — фон! Как он вам? Нравится?

— Очень детально все нарисовано.

— Живописно.

— Мне тоже нравится! — обрадовалась Катя.

И, стянув все-таки горячий коржик, она убежала к себе:

— Значит, пошлю Антону на одобрение. Спасибо за коржик. Очень вкусно.

Подруги переглянулись:

— Интересно, что он ей скажет?

— То же самое, что и мы сказали. Где лошадь? То есть конь!

Но Антон то ли был занят, то ли внял голосу Кати, которая утверждала, что главное в картине — это фон, а нарисовать на нем лошадь каждый дурак сумеет. Оля дождалась, когда коржики остынут, и отложила себе несколько штучек на разрисованную голубенькими незабудками тарелочку. Она очень надеялась, что Роберт Владленович вечером вернется к себе домой. И тогда она сможет его угостить.

Увы, надежда не оправдалась. Оля напрасно маячила у окна, в доме соседа свет так и не загорелся.

— Пойдем гулять, — сказала она Калачику, когда время подошло к десяти часам вечера, а никто к ней так и не пришел. — Не будем больше ждать.

И они отправились на прогулку. Прошли по своей улице, потом свернули на улицу имени Ивана-царевича, пару раз прошлись по ней. Никакого эффекта эта прогулка не возымела. Роберта Владленовича по-прежнему не было дома. И сердце у Оли было не на месте. Зато, гуляя, она столкнулась с Марией Захаровной, которая шла из гостей и остановилась, чтобы поболтать.

— Завтра приходите на собрание. Будем ставить вопрос об исключении его, — последовал сильный кивок в сторону дома Роберта Владленовича, — из числа жителей нашего поселка.

— Но почему? В чем его обвиняют?

— Милочка, вы как с луны свалились! Весь поселок гудит, вы одна не в курсе? В убийстве жены!

— Так уж сразу и убийстве! Поостерегитесь разбрасываться подобными обвинениями.

— Хорошо, может, не в убийстве, но в доведении до самоубийства совершенно точно.

— Даже тела ее никто не видел.

— И что?

— А то, что мне доподлинно известно, жена его жива и здорова!

— И откуда же у вас такая информация?

— Из самого надежного источника.

— Можно поинтересоваться, какого конкретно источника?

— Отец Анатолий сказал. Надеюсь, священнику-то вы поверите? Роберт Владленович не виноват!

Было видно, что Марии Захаровне очень не хочется верить в хорошее.

— Значит, он в монастырь ее засунул, — с осуждением произнесла она.

— Что значит «засунул»? Она сама туда ушла.

— Ну да, сначала он довел бедную женщину, что она куда глаза глядят от него бежать была готова, хоть даже и в монастырь.

— За что вы его ненавидите?

Мария Захаровна приняла вид оскорбленной добродетели и заявила, что ей абсолютно не за что питать зла к соседу.

— Меня отталкивает от него, как отталкивает всякого порядочного человека от негодяя.

— Его непорядочность еще не доказана.

— А мне и не нужно ничего доказывать. Я уже ЗНАЮ!

И Мария Захаровна удалилась, оставив Олю с твердым ощущением того, что этим двоим прежде в жизни уже приходилось сталкиваться. И судя по всему, в предыдущем столкновении Мария Захаровна оказалась в проигравших. Потому сейчас ей так не терпится взять реванш над человеком, который когда-то посмел ее в чем-то ущемить. С одной стороны, такое желание было понятно, а с другой — вызывало стремление защитить невиновного.

— Мне надо что-то делать. А то завтра они его и впрямь исключат.

Оля подозвала Калачика, и они вдвоем поспешили к дому Николая Трофимовича. Тот еще не спал, и хотя удивился столь позднему визиту соседки, но согласился ее выслушать.

— Только выйдем на улицу. Оксана Юрьевна уже легла спать, ей завтра рано вставать, не хочу потревожить ее сон.

И когда они оказались во дворе, он приблизился к Оле почти вплотную и тихо произнес ей на ухо:

— Ну, что у вас случилось? Выкладывайте!

Оля подробно изложила причину своей тревоги и взволнованно заключила:

— Нельзя допустить, чтобы невиновного наказали за то, чего он не делал.

Николай Трофимович был задумчив.

— Да, неладно получится, коли вы правы. Но как знать? Вы можете дать мне гарантии того, что Авелина жива и здорова?

— Завтра я буду знать точно.

— Завтра… До завтра может много воды убежать. И мы не можем рисковать благополучием жителей поселка. Если между нами затесался опасный маньяк, который отправляет на тот свет женщин…

— Только своих жен! — воскликнула Оля, словно это могло что-то поменять.

Но Николай Трофимович и тут с ней не согласился.

— Тише! — взмолился он. — Оксана Юрьевна отдыхает. Не кричите так. Сядьте лучше поближе, чтобы нас не было слышно. Вот так.

— Хорошо, не буду. Но и вы поймите, что несправедливы к Роберту.

— Нет гарантии, что ваш сосед охотится исключительно за своими законными женами, а все остальные женщины находятся в полной безопасности. Просто пропавшие жены попали в поле зрения полиции, а остальные жертвы могли и не попасть. И мы с вами не знаем, сколько их было, этих пропавших молодых женщин.

— В нашем замечательном поселке такого рода исчезновения зафиксированы?

— Ну… вроде бы нет.

— Вот видите!

— Но это не значит, что они не случатся уже завтра. И кстати говоря, вы, как его ближайшая соседка, находитесь в зоне повышенного риска. Лично я на вашем месте в первую очередь ратовал бы за то, чтобы этого человека выселили как можно скорее.

— Ну а я призываю сначала разобраться, а потом рубить головы.

— Хорошо. Я обещаю, что мы не будем принимать окончательного решения, пока вы не предоставите нам информацию. У вас есть время… До четырех часов завтрашнего дня.

— Вы что? Издеваетесь? Как я успею смотаться в монастырь и проверить, все ли в порядке с Авелиной?

— Не нужно никуда ехать. Достаточно позвонить туда и убедиться, что с ней все хорошо. Мы же не звери. Я вам верю. Будет достаточно вашего честного слова. Ну как? Договорились?

И что было делать Оле? Она все еще чувствовала свою вину за то, что случилось с Робертом Владленовичем. И ей очень хотелось ему помочь сейчас. Она кивнула. И протянула руку для рукопожатия. Николай Трофимович с радостью за нее ухватился.

— Оля, — взволновано произнес он, — я давно хотел сказать вам, вы замечательный человек. Я вами восхищаюсь. Немного в наше время найдется людей, кто стал бы так печься о благе своего ближнего.

— Спасибо, Николай Трофимович.

И от избытка чувств они даже обнялись. А Оля так еще и чмокнула Николая Трофимовича в щеку, потому что никогда прежде не слышала от него таких теплых и душевных слов. Потом они напоследок еще раз пожали друг другу руки и условились о завтрашнем звонке.

— Так я вам позвоню?

— Позвоните, Оленька. Буду ждать.

После чего Оля с Калачиком отправились восвояси, совершенно не заметив две пары блестящих глаз, которые наблюдали за ними из густых и давно не стриженных кустов персидской сирени, обрамлявшей участок Николая Трофимовича. Глаза же не теряли их двоих из виду ни на минуту, а когда они рассталась, обменялись долгими понимающими взглядами.

Спустя некоторое время ветки кустов зашевелились и оттуда выскользнули две фигуры. Одна была маленькая и верткая, вторая покрупней и двигалась не столь уверенно и быстро. Часто оступалась, кряхтела и постанывала. Но первая не обращала на ее вздохи никакого внимания, полностью поглощенная тем зрелищем, которое им посчастливилось застать.

— Ты это видела, Люся?

— Видела, Нина! Ох, видела!

— А слышала все?

— Уж как они нежничали, думала, сквозь землю от стыда провалюсь. И как завтра созваниваться планируют, тоже слышала.

— И что думаешь?

— А что?

— А то, что Оксана-то еще с утра в город уехала. Встретила ее утром, когда она на электричку спешила. Сказала, что на пару деньков едет, потому что к врачам ей надо. Так что сегодня нету ее в поселке, Николай Трофимович один остался. Без присмотра. Чуешь, к чему я клоню? Жена из дома, а он к себе вечерком молодуху пригласил. Догадываешься, что там у них было?

— Вот ведь кобель!

— Кобель! Не то слово, какой кобель, Люся. Уже песок из него сыпется, а туда же. Гляди-ка, на молоденьких его потянуло.

— А кто молодуха-то? Я впотьмах что-то и не разглядела ее.

— Слепая ты, Люська!

— Так ведь катаракта.

— Очки носи! Или операцию себе сделай!

— Сделаю. Уже у врача была и в очередь встала. Осенью обещают сделать. Так кто с ним был?

— Живут тут трое. Художница одна полоумная, спортивный врач и вот эта, которая у нашей Ксанки мужика увести хочет.

— Может, еще и не хочет?

— Хочет, еще как хочет! Вон как она его обрабатывала. А он и рад!

— Ох, бедная Оксанка. И что этим мужикам надо! Уж такая она из себя хозяюшка хорошая и заботливая: то пироги Коле своему крутит, то мясо запекает, а уж про блины вообще молчу, чуть ли не каждый день блины-то у них.

— То-то и оно! Избаловала она своего Трофимыча. А я уж ей говорила, поменьше ты его балуй, Ксанка, не будет толку, коли он у тебя вообразит, будто царь земли. Я-то своего всегда в строгости держала. Он у меня на сторону и взглянуть не смел. Чуть что, сразу отлучение от супружеского ложа и изгнание.

— Из дома?

— Зачем сразу из дома. Из дома — это уж на крайний случай. А так коврик ему на пол брошу, спи на коврике, знай свое место!

— Ох, и не боялась ты! А кабы ушел?

— Никуда бы он не ушел. Квартира на меня записана была. Он у меня и пикнуть боялся лишний раз. Знал, что у меня разговор короткий будет.

— А потом что случилось?

— Наследство он от бабки своей получил. Дом в деревне. Да как дом, сарай полуразвалившийся. Правда, с печкой. Но вода на улице в колодце. И удобства там же. В смысле, не в колодце, конечно, а на улице. В зимнюю пору в самый раз прогуляться. И деревня глухая. Зимой волки в гости заглядывают. Но моему в самый раз показалось. Умотал так быстро, что только я его и видела.

— И что теперь с ним?

— Живет. Бабу, говорит, какую-то себе нашел. Но я его сразу предупредила, чтобы назад не думал возвращаться. Из квартиры я его выпишу, теперь с этим проще стало. Если бывший член семьи, то выписывают без вопросов. Тем более что есть адрес, куда его выписать. Детей тоже предупредила: если станут с отцом отношения поддерживать, то прокляну и наследства лишу.

— Получается, что все-таки ушел он от тебя, да, Нина?

— Много ты понимаешь! Я его сама выгнала.

— И чего хорошего? Он там с бабой какой-то развлекается, а ты тут одна кукуешь.

— А может, я сама так хотела! Нужен он мне! Пенсия копеечная. Это там в деревне он олигарх. А тут на его пенсию ему одному и не прожить было бы. И зачем он мне? Обстирывать, убирать да еще и прорву лишней еды готовить? Не хочу. Силы уже не те, что в молодости.

— Да ведь плохо без мужика-то. Какой бы ни был, а вдвоем все веселей. Тем более он у тебя шутник такой, с юмором, и песни, и на гитаре.

— Слушай, ты чего его так защищаешь? Может, он тебе самой нравится, так место уже занято. Опоздала ты! И вообще, если захочу, я его хоть завтра себе верну. Только на кой он мне? Я тут интересней нашла себе компанию. Хочешь, и тебя с собой приглашу, если пообещаешь, что про моего бывшего бухтеть в ухо не станешь.

— Я не стану. Ни единого словечка больше про него не пророню. Сдался он мне! Если уж тебе не нужен, мне-то на кой!

— Правильно теперь рассуждаешь.

— А что за место такое замечательное?

— Женский клуб, называется «Приют Марии Магдалены».

— И что там делают?

— А все! Разное. Сама завтра увидишь.

— Ой, что-то мне не по себе. Волнуюсь очень. В дрожь прямо кинуло.

— Засиделась ты дома, вот от развлечений тебя в дрожь и бросает. Но ты не бойся, там все очень приятное и веселое. Тебе понравится. Каждый день у них то концерты, то выступления, то еще какие развлечения. Только туда с мужчинами нельзя. Там только для одних женщин вход.

— Ну, у меня мужчин и нету. Как мой Олег Степанович помер, так одна я. Общих детей не нажили. А его детки от первого брака меня не очень-то приняли. Так, звонят иногда, с праздниками поздравляют. Намекают, что не против были бы считаться моими наследниками. Но по большей части я одна кукую.

— Знаю, что ты одна, потому и зову.

И две фигуры — большая и маленькая — стали удаляться вдоль по улице, склонившись голова к голове и не забывая обсуждать между собой что-то двоим им ведомое. В этот теплый летний вечер на улицах было много гуляющих. И всем знакомым, кого встречали на своем пути две старые сплетницы, они сообщали свежую новость. Николай Трофимович не просто загулял от своей жены, но и настолько обнаглел, что приглашает молодую любовницу к себе в дом, а после вечернего рандеву с ней нежно обнимается на глазах у всех.

— Он ее обнимает, а она его целует!

И все, кому они сообщали новость, преимущественно женщины, дружно качали головами и вздыхали:

— Бедная Оксана Юрьевна! И за что ей такое!

Мужчины головами тоже качали, но по большей части осуждающе. И осуждали они отнюдь не Николая Трофимовича, а самих Люсю с Ниной, которые разносили по поселку слухи и сплетни с такой страстью и постоянством, что складывалось впечатление, что они тут на должности и им за их работу неплохо приплачивают. И хотя многие им не верили, но слух все равно пополз, и сплетня, как это бывает в таких случаях, быстро обрастала все новыми и новыми подробностями. Николаю Трофимовичу приписывали уже не одну, не двух, а целый гарем молодых любовниц.

Но вот что интересно, имена всех трех участников новой сплетни безжалостно трепали всем поселком, а сами они спокойно спали в своих кроватях. И Оксана Юрьевна, которой позвонили из поликлиники и предупредили, что сегодняшний ее прием у врача отменяется, и которая передумала ехать в город, перенесла поездку на следующий день и преспокойно вернулась к себе и мужу.

И сам Николай Трофимович, который если по молодости когда и поглядывал в сторону красивых женщин, то исключительно с целью сравнения и убеждения в том, что лучше и краше его собственной Ксаночки никого в целом свете нет и быть не может.

И сама Оля, которая была весьма и весьма далека в своих мечтах от того, чтобы занять чужое место и оказаться рядом с Николаем Трофимовичем, который был ее старше на добрых двадцать лет, да еще и отличался редкой степенью занудности, что Оля почитала огромным недостатком даже в молодых и красивых мужчинах. А уж в старом грибе вроде Николая Трофимовича это его занудство разрасталось до размеров и вовсе непотребных.

Все трое спокойно спали, и никто из них даже представить себе не мог, что уже завтра утром во всех уголках «Лесной сказки» жители поселка станут склонять их имена на самые разные лады.