И все у Оли замечательно получилось.

— Ах, Валечка, — заулыбалась девушка. — Ну тогда все понятно. Валечка у нас очень любит покушать, что верно, то верно. Кристина ей запрещает лишний раз лакомиться. Так она придумала продуктовую доставку себе сделать. Но все равно даже для нее странный заказ. Я бы еще поняла конфеты или шоколад. Но крупа? Неужели настолько оголодала, бедная?

Валентина нашлась быстро.

— Какой курьер? Не заказывала я ничего.

— Передо мной-то можешь комедию не ломать. Я тебя не выдам. Забирай продукты и уноси скорей, пока Тараканиха не пронюхала, что ты вытворяешь.

Валентина пыталась протестовать, но Оля повернулась к ней лицом и на мгновение опустила маску. Валентина ее узнала мгновенно. Брови у нее поднялись и встали домиком, рот округлился. Оля испугалась, что девушка ее сейчас выдаст, но та сумела взять себя в руки.

— Да, спасибо, — пробормотала она. — Я все возьму.

— Зачем тебе крупа и сахар? Бражку варить?

— Кашу.

— Курьера до выхода проводи. И в будущем не назначай доставку на позднее время. Шесть вечера — это максимум.

— Хорошо, — безропотно отозвалась Валентина. — Так мы пойдем?

— Идите.

Валентина кивнула Оле, но как только они остались наедине, прошептала:

— Вы с ума сошли? Зачем вы пришли сюда снова?

— Из-за твоей записки. Или ты уже забыла, что написала мне?

— А где полиция? Я была уверена, что вы догадаетесь в полицию сообщить.

— Мы и сообщили.

— А они?

— Не поверили.

— Понятно, — вздохнула Валентина. — Мы тут все как в тюрьме. Одна видимость, что свободны. Ни шагнуть, ни дыхнуть, всюду камеры. С внешним миром связаться невозможно. Каждый разговор записывается. Если ляпнешь что-то не то или о помощи попросишь, накажут.

— Зачем же вы миритесь? Взяли бы да ушли.

— Многим просто некуда идти. И потом Кристина так все повернула, что будто бы все запреты для нашего же блага. Оберегают они нас. А по факту не нас они оберегают, а свои делишки под шумок прокручивают!

— А что за делишки-то?

— Я не знаю. А что, полиция точно не придет?

— Не будет полиции.

— Ой, плохо. Пропали мы.

— Самим придется выкручиваться.

— Не получится у нас ничего. Я у них и так на подозрении. Они меня сегодня полдня промариновали, все допрашивали, зачем я к вам сунулась с тем буклетом. Пришлось под идиотку косить. Тут только так и можно выжить. Вроде бы поверили. Я уж думала, что сегодня вы нас всех спасете, а вы одна пришли. Вы совсем ненормальная или как?

— Я не одна, я с подругой.

— С той, с которой вы приезжали днем? И где она?

— Где-то тут, — неуверенно ответила Оля. — А где Авелина? Ты написала, что ее держат внизу в камере.

— Да. В подвале, в карцере. Я случайно узнала, что она там. Нам-то всем сказали, что Авелина уехала. Мол, муж за ней приехал, помирились они и уехали. Только вранье все. Муж приезжал, верно. Только на его машине потом Кристина с Тараканихой уехали. Авелина тут осталась. Может, и муж никуда не уезжал. Надо у Авелины спросить, что с ним случилось.

— Так пошли к ней. Ты знаешь, как попасть в карцер?

— А то! Когда все это случилось, я у Кристины в коттедже дежурила. Мы все у нее по очереди дежурим. Ну как дежурим — пол у нее моем, убираемся во всем доме. Я еще днем должна была отдежурить, но у меня живот разболелся, я в туалетной комнате у нее отсиживалась, потому и с уборкой задержалась. Думала, какая разница, Кристина все равно уезжать вечером должна была куда-то, вот я и решила, что в ее отсутствие все быстренько закончу. Она и не заметит. Она про меня вообще не знала, что я там у нее до сих пор сижу. Тогда они Авелину и привели.

— Скажи мне главное, Авелину ты сегодня видела? Она жива?

— Сегодня нет, вчера видела.

— Так она у Кристины в коттедже?

— И да, и нет. Она под коттеджем. Но мы с тобой к Кристине не пойдем, она сейчас у себя, да и Тараканиха бдит. Мы с тобой через нашу столовую пройдем. Тут все строения между собой связаны. Не знаю, с какой целью подземные ходы прокопаны, но мы с тобой по тайному ходу из столовой прямиком к Кристине в подвал заявимся. У нее там вино хранится. И неплохое, кстати говоря. Видела наши теплицы?

— Да. Огромные.

— Вот там виноград у нее и растет.

— Неужели?

— Отлично растет. И вызревает. И покушать, и на вино. Вино вообще отличное. И много. Да сама сейчас все увидишь.

Валентина не соврала. В винный погребок они попали без всякого труда. Прошли через пустую в этот поздний час столовую, потом прошли по слабо освещенному, но все же чистому и опрятному коридору, про который никак нельзя было сказать, что он какой-то там особо тайный.

— Да никакой тайны нету. Все про него знают. При случае пользуются, вот как мы с тобой сейчас.

Погребок оказался тоже очень симпатичным. Тут была приятная прохлада, вдоль стен стояли стеллажи с бутылками, а в середине выстроились огромные давильные и бродильные чаны, в которых осенью винограду предстояло превратиться сначала в сок, а потом и в вино. Тут же стояли деревянные бочки, судя по звуку, полные.

— Урожай собирать еще рано. Виноград пока что зеленый. То вино, которое тут стоит, оно еще с прошлого года осталось. Можем попробовать. И Авелине захватим. Она не откажется.

— Мне кажется, не время сейчас вино пить. У нас есть дело поважнее.

Валентина пожала плечами.

— Что может быть важнее глоточка хорошего вина? Оно и бодрит, и настроение поднимает, и смелость придает.

Но глоточком дело тут не ограничилось. Валентина прилично так нацедила в кувшинчик из стоящей с краю бочки. Вино было темно-красным и оказалось таким густым, что напоминало кровь. Оля была не любительницей красных вин, она предпочитала легкие сухие, из белого винограда.

— Такие у нас тоже имеются, — заверила ее быстро захмелевшая Валентина. — Я-то не люблю, но для тебя найдем.

— Не надо для меня ничего искать! Мы торопимся!

— Куда?

— Ты же написала, что Авелине грозит опасность. Что ее могут убить.

— Ну да, написала, — смутилась Валентина. — Ладно, пошли, коли так.

И они пошли дальше. Кувшинчик с вином Валентина прихватила с собой и то и дело прихлебывала из него. Попасть в темницу, где содержалась Авелина, оказалось проще простого. Всего-то и понадобилось, что толкнуть дверь, и они оказались в симпатичной и уютной комнатке, обставленной мягкой мебелью. Горел приглушенный свет торшера, на полу лежал толстый ворсистый ковер. На диванчике, поджав ноги, сидела женщина и читала книгу.

Оля сразу же узнала ее. Вне всяких сомнений, это была ее бывшая соседка.

Но ее опередила Валя, которая с важным видом возвестила:

— Авелина! А мы к тебе с визитом!

— Валентинка! Хорошо, что зашла.

Авелина подбежала к решетке, но тут же остановилась, с недоумением глядя на Валю.

— Ты что, пьяная?

— Вовсе нет.

— А глаза чего так блестят? И вином от тебя пахнет.

— Ну глотнула чуток. Мы и тебе принесли. Будешь?

— Какое?

— Я не разбираюсь. На цвет красное. На вкус сладкое. Пахнет приятно.

— Давай. А то скучно тут. Ты не знаешь, Кристина скоро спустится ко мне?

— Кто же ее знает. Наверное, скоро.

Оля слушала разговор двух женщин и недоумевала. Что происходит? Тут темница или как? Уютная комнатка была отделена от остальной части решеткой, так что покинуть свое убежище Авелина вроде как не могла. Но и на тюремную камеру это место тоже вряд ли было похоже. А уж на карцер, где держат провинившихся, приговоренных к наказанию, еще меньше.

— А что тут происходит? — спросила Оля. — Авелина? Вы в опасности или нет? Вы меня простите, но как-то непохоже, что вас нужно спасать.

Только теперь Авелина взглянула на нее. В глазах у нее был холодок. Впрочем, как и всегда, когда она смотрела на Олю. Так что в этом плане ничего не поменялось.

— Прежде всего, здравствуйте.

— Да, здравствуйте.

— Почему-то я совсем не удивлена, что вы сюда явились. Только не пойму, что вам от меня надо. Я уж и так вам пространство очистила. С Робертом развелась. Пусть, думаю, если я с ним не могу быть счастлива, может, другой женщине повезет. Из нашего с ним замечательного домика съехала. Но вы не можете оставить меня в покое. Что вам от меня нужно, а? Что вы ко мне прицепились?

— Мне? Нужно? Я думала, что вы в беде. Что вам грозит опасность. Смерть!

Авелина смотрела на нее как на ненормальную. Вконец растерянная, Оля посмотрела на Валентину.

— Валя? Ваша записка… Вы написали, что Авелине грозит смерть.

Валентина покраснела до кончиков ушей и закашлялась. Глоток вина исцелил ее как от кашля, так и от лишней застенчивости.

— Честно говоря, это я чуток сгустила краски. Кому нужно убивать Авелину?

— Кристине, как я понимаю.

Валентина молча глотнула еще вина, непонимающе таращась на Олю. Авелина тоже смотрела на нее с насмешкой, не произнося ни слова.

— И зачем же мне ее убивать?

Оля вздрогнула и обернулась. Впрочем, могла бы и не оборачиваться. Она и так знала, кто там стоит. Позади нее стояла Кристина, а рядом с ней та чернобровая великанша — Тараканиха. За спинами женщин маячили тетки в форме охраны. Судя по виноватым лицам, те самые, которые покинули свой пост у ворот и прошляпили проникновение на территорию «Приюта» двух лазутчиц.

— Кто мне скажет, что тут такое происходит? Валя? Снова твои штучки? Все-таки ухитрилась передать записочку на волю? Что на сей раз придумала? Взрывное устройство? Отравляющие газы? Или, дай угадаю, возможно, нарколаборатория? Хотя нет, все это уже было. Так что ты придумала на сей раз?

Припертая к стене в полном смысле этого слова, Валентина опустила взгляд и глухо пробормотала:

— Они с подругой искали Авелину. Я написала, что ей грозит опасность.

— Опасность? Какая опасность?

Голос Кристины опасно зазвенел. Она явно была в ярости. Валентина испуганно втянула голову в плечи и промямлила:

— Смерть. Я написала, что если ее не спасут, то она погибнет.

Какое-то время в подвале царила тишина. Нарушила ее Кристина:

— Ну и что мне с тобой делать? Ведь у нас с тобой уже был разговор. И не один.

— Кристина, я больше не буду. Честное слово!

— Нет, Валя, с меня хватит. Ты должна нас покинуть.

— Но я не хочу! Не могу! Мне тут нравится!

— Видимо, нет, раз ты постоянно отмачиваешь такие штуки.

— Не постоянно. Иногда. Время от времени. Я уже полгода ничего такого не делала.

— Вот это меня и огорчает. Полгода продержалась без вина и вообще без спиртного, а сегодня снова сорвалась. Но мы с тобой уже говорили на этот счет: еще один срыв, и ты должна будешь уйти. Таков был уговор между нами.

— Кристина, нет. Пожалуйста, не надо! Разреши мне остаться.

По пухлому лицу Валентины текли слезы. Насколько они были искренними, Оля сказать не бралась. Но слез было много. Валентина буквально ими захлебывалась. А когда к ним присоединились еще и сопли, которые обильно потекли из красного и моментально распухшего носа, Кристина сдалась.

— Валентина, хорошо, можешь остаться. Но я тебя предупреждаю, это будет в самый последний раз!

— Кристиночка, спасибо!

Но Кристина лишь отмахнулась от нее и скомандовала:

— Авелина, выходи! Смена пажеского караула!

Авелина послушно отодвинула засов на решетке двери, самостоятельно открыла ее, и Валентина радостно шмыгнула внутрь.

— Кувшин оставь, пьянчужка.

Без колебаний Валентина сунула вино в руки Кристины.

— Протрезвеешь, еще с тобой поговорим.

Валентина кивнула и устроилась на диване, который несколькими минутами раньше покинула Авелина. Читать Валентина не собиралась. Надвинув на голову покрывало, она вытянулась на диване. И уже через минуту под сводами раздался ее громкий храп.

— И вот так всегда, — вздохнула Кристина. — Напьется и спит. В принципе, она не буйная, не шумит. Но пить ей категорически нельзя. Сердце и сосуды у нее слабые. Спиртное для нее — верный билет в один конец. Она это понимает, но все равно время от времени срывается. Хотя с последнего срыва прошло полгода, я уже стала надеяться на полное выздоровление, и вот снова. Признаки надвигающегося возможного срыва я у нее наблюдала уже целый месяц. Но как-то она все же держалась. А вот сегодня я заметила, что она сунула вам что-то. Она и раньше вытворяла подобное. Напишет, что у нас тут террористическая атака, в главном зале сидят террористы, захватили заложников, спасите-помогите. Люди верят, реагируют, к нам спецназ высылают. Ребята врываются с автоматами, в полной боевой экипировке. Где террористы? Подавайте их нам! Пока шум, гам и суматоха, пока разберутся, что никто никаких заложников не захватывал, Валя под шумок припасенное заранее спиртное опрокинет, наклюкается и нормально ей. Никто же не заметит, что она выпила, когда тут такое творится и все на ушах стоят.

— Так она не первый раз проворачивает такой трюк с записками о помощи?

— О том и речь, — печально ответила Кристина. — Знали бы вы, как накладно иногда бывает. Сегодня еще полбеды, сегодня она вас с подругой в панику вогнала, вы частные лица, много вреда причинить не в состоянии. Но бывает, что и официальные органы нами интересуются.

— Почему же вы ее не выгоните?

— Так ведь пропадет же. Валя не очень здоровый человек. Люди ею пользуются. Родной дядя у нее квартиру отжал, выкинул Валечку на улицу. Сейчас наши адвокаты судятся с ним, пытаются признать сделку незаконной. Если удастся вернуть Вале ее жилье, будет ей, по крайней мере, куда пойти. А сейчас даже некуда. Пусть живет. Так-то она добрая и славная, только алкоголь ей противопоказан. А она его очень любит. Увы.

Пока они поднимались вверх по лестнице, оставляя все дальше подвал с решетками, Оля немного отстала от Кристины и обратилась к Авелине:

— Мне показалось, что дверь камеры, в которой вы находились, была не заперта.

— Не показалось. Так оно и было.

— Значит, вы в любой момент могли ее покинуть?

— Ну разумеется.

— Тогда я не понимаю, в чем смысл спускаться в подвал, забираться в камеру, сидеть там несколько дней безвылазно? Какая-то игра?

— Почти. Психологический прием. Добровольное заточение помогает человеку побороть свои слабости. Помогает тренировать волю, учит говорить «нет» своим порокам. Вроде бы ты в темнице, никуда не можешь выйти, сидишь и твердишь самому себе.

— Что твердишь?

— Что тебя тревожит. Например: нет, я объявляю бойкот азартным играм. Я завязываю с алкоголем. Не буду видеться с мужем.

— Вы сказали с мужем? — насторожилась Оля. — Так вот что вы там в камере тренировали! Вы не хотели видеться с Робертом Владленовичем.

— Я не должна была.

— Так он все-таки сюда приезжал?

— Да. Он был тут. Хотел поговорить со мной.

— А вы?

— Каюсь, дала на минуту слабину. Знала, что не должна с ним встречаться, что будет больно, чувства былые нахлынут и все такое, но не смогла себя в тот момент пересилить. Это уж потом я в подвал спустилась и закрылась там. Обидно мне было просто до ужаса! Подумать только, целый год психотерапии, и все пошло насмарку, едва я услышала его голос! Просто выть хотелось от досады. И что я за тряпка такая. Не могу сказать «нет» мужчине!

— Не мужчине, своему мужу, — тихим голосом поправила ее Оля. — Он хотел, чтобы вы к нему вернулись?

— Да, предлагал попытаться вновь. Сказал, что это мой последний шанс вернуть нашу супружескую жизнь. Что он готов наступить на горло своим новым чувствам, потому что понимает, что поступает со мной непорядочно. Я ничем перед ним себя не запятнала, а он начал посматривать на другую. А потом и вовсе посмел влюбиться в нее. Но теперь он все осознал, вернулся и просит меня тоже вернуться.

— То есть он хотел, чтобы вы снова были вместе?

— Но я этого не захотела! За год я поняла, что мы с ним совершенно разные люди. Я велела ему убираться. И он ушел. А я спустилась в подвал и заперла себя в камере.

— И часто вы так?

— Очень действенная терапия. Можете не верить, но подвал расписан у нас буквально поминутно. Мне девочки свою очередь уступили, потому что видели: мне в тот момент было нужнее. Валентина проснется, посидит сколько-то, а за ней уже очередь из желающих выстроилась.

Они поднялись наверх. Кристина уже ждала их.

— А где Катюша? — спросила Оля, обведя взглядом комнату.

На столе еще оставалась грязная посуда, тут явно пили кофе. Чашек было четыре. Три из них были со следами губной помады, и одна помада была перламутрово-розовой, любимый цвет Катерины.

— Ваша подруга? — покосилась на нее Кристина. — Тоже прибыла для спасения Авелины? Честно говоря, я должна была догадаться. Пока мы пили кофе, она дважды выходила из комнаты и мы дважды перехватывали ее на пути в подвал. Она так старалась туда спуститься по вашей просьбе?

— Каюсь. Но записка Валентины нас с ней сильно напрягла.

— Не вы первые и, боюсь, не вы последние. Я не стану выдвигать против вас никаких обвинений, потому что понимаю, вы действовали из лучших и гуманных побуждений. Но как вы убедились, у нас никого насильно за решеткой не держат.

— Честно говоря, удивлена. Очень необычный тренинг.

— Зато действенный. У нас на него целая очередь. Всем не терпится посидеть немножко в настоящей тюремной камере. Ведь это не всегда было делом добровольным. В девяностых у моего мужа там в подвале находились настоящие э-э-э… посетители.

Кристина слегка покраснела и добавила:

— Потому-то после его смерти я так рьяно и занялась благотворительностью. Стремлюсь делать добро, чтобы хоть отчасти искупить то зло, которое причинил другим людям мой муж. Конечно, не мне его судить. То, что он творил в отношении других мужчин, меня не касается. Но он также причинил много горя мне самой. Я была в этом месте на положении пленницы. Пусть меня не держали за решеткой, как других, но я не была и свободна. Угрозами мне и моим близким, шантажом и вымогательствами муж заставлял меня покоряться его воле. И когда муж умер, я решила — буду помогать другим женщинам. Им так нелегко живется в этом мире, населенном грубыми и жестокими мужчинами.

— Понимаю, — кивнула Оля, которой теперь не давала покоя еще одна версия всего происходящего рядом с ней.

Если Кристина помогает женщинам, делает для них добрые дела и вообще всячески покровительствует им, то не может ли она в своем покровительстве зайти слишком далеко?

И Оля осторожно закинула первую удочку:

— Валентина еще говорила, что видела, как вы с вашей заместительницей уезжаете на машине Роберта Владленовича.

— Она ошиблась. Или просто болтала ерунду. Она это отлично умеет. Не нужно слушать то, что она говорит.

Это Оля поняла и сама. Она вообще заметила, что слишком многие в этой истории говорят вещи, не имеющие ничего общего с действительностью. Та же Кристина, например, сначала утверждала, что у Авелины с ее мужем никаких проблем не было. Развелись люди тихо и мирно, по-интеллигентному. Теперь вдруг выясняется, что Авелина пряталась в «Приюте», потому что не хотела встречаться с мужем.

И чему тут верить? Первой версии или второй, рассказанной в порыве откровенности? Пожалуй, верить можно второму рассказу Кристины. И Авелина действительно стремилась избежать общения с Робертом Владленовичем.

И если все врут, путают и передергивают, то как быть с фактами? Сказать-то можно что угодно, а вот факты — вещь упрямая.

— Но Роберт Владленович исчез, — настаивала Оля. — Полиция подозревала его в причастности к исчезновению его бывших жен.

— Я ничего не знаю про него.

— Но он был тут.

— Был. Приезжал, чтобы повидаться с Авелиной. Откуда-то узнал, где ее искать. Требовал, чтобы она ехала с ним. Конечно, Авелина не согласилась.

— Конечно?

— После всего того, что она натерпелась с этим человеком! Такой шаг был бы самоубийством для ее психики.

— Так где он?

— Уехал.

— А его машина?

— Разумеется, он уехал на ней.

— И вы с вашей заместительницей ее не трогали? Можете поклясться в этом?

Кристина нахмурилась:

— Я не поняла, вы что, его ищете?

— Да. Мы заняты его поисками.

— Тогда вам нужно поговорить с Авелиной.

— Мы уже пообщались с ней, пока шли по лестнице.

— Я вижу, она сказала вам далеко не все. Я сейчас ее позову. Она должна быть где-то рядом.

Авелина и впрямь оказалась неподалеку. Она никуда не ушла, кружила во дворе, дожидаясь, когда выйдет Оля. Когда ее позвали, она сразу же направилась к ней.

— Мне необходимо сказать вам что-то очень важное про моего мужа. Бывшего мужа. Я ведь ушла от него не из-за вас. Такова официальная версия, которую я озвучила в первую очередь ему. Дело тут совсем в другом. Я его боюсь. Страх нарастал постепенно. И я не могу привести никакой рациональной причины, по какой бы он мог появиться. Роберт меня не бил, не унижал, всегда был очень добр, нежен и даже в чем-то снисходителен. Знаете, другие мужчины частенько кричат на своих женщин, бранятся, некоторые даже распускают руки. Так вот он ни разу за все время нашей совместной жизни не повысил на меня голоса.

— Прекрасный муж. Почему же вы ушли от него?

— Мне все время казалось, что он мысленно ведет счет числу моих провинностей. И когда они достигнут одному ему известной цифры… случится что-то страшное.

— Что именно?

— До меня он был официально женат дважды. И еще я узнавала, у него были отношения, которые свадьбой так и не закончились. Но те девушки тоже исчезли, как и две его предыдущие супруги.

— Про вас тоже думали, что вы исчезли, погибли или что-то вроде того. А вы просто прятались в «Приюте» у Кристины.

— Потому что я сбежала раньше, чем тот список, который он вел, дошел до той самой критической цифры, после которой должна была случиться катастрофа.

— Список? Что за список?

— Я нашла у него записную книжку, которую он от меня тщательнейшим образом прятал. И в ней было подробнейшим образом зафиксировано все, что я сделала не так. Пережарила картошку. Нагрубила его друзьям. Была неласкова с ним самим. Буквально все! Там был даже пунктик о том, что я плохо накрахмалила его сорочку. Он же обожает накрахмаленное белье. Прямо чтобы колом стояло. И требовал от меня, чтобы я полоскала белье в крахмале, а потом стояла бы над ним с утюгом. За день он менял две, иногда даже три рубашки. И мне приходилось либо каждый вечер застирывать, а потом гладить их. Либо копить и тратить свой собственный выходной день.

Оля содрогнулась. Она любила наводить чистоту и порядок в доме. Обожала готовить. Терпимо относилась к стирке, тем более что стирала за нее машина. Но вот глажка белья… Ее она ненавидела всей душой. Вроде бы приятное и даже расслабляющее занятие. Водишь себе утюжком, и прежде мятое и неровное становится гладким и шелковистым. Прекрасно же? Медитативно? Для кого-то да. А вот Олю начинало потряхивать, едва она только видела утюг. А уж включенным он вообще вызывал у нее резкое повышение артериального давления, после чего приходилось пить таблетки и надолго укладываться с холодным компрессом в кровать.

И Оля невольно испытала приступ сочувствия к Авелине:

— Уже только из-за одного этого можно было от него уйти.

— Я и ушла, когда прочитала в записной книжке, что ровно семнадцать раз он осуждал меня за то, что либо я недостаточно чисто отстирала его рубашку, либо недостаточно хорошо ее накрахмалила, или недостаточно быстро справилась с порученной мне работой. Тогда я и поняла: сколько бы ни старалась, всегда найдется какая-нибудь мелочь, к которой он сможет придраться и внести ее в свой списочек. А хуже всего было то, что он ни разу, ни одного-единственного разу не сказал мне, что чем-то недоволен. Он позволял мне думать, что считает меня чуть ли не идеальной женой. И при этом скрупулезно вел учет всех моих промахов. Я решила, что человек болен, у него что-то не в порядке с головой. Подсчитав количество промахов, я убедилась, что оно подходит к сотне. Их было девяносто восемь. И я от него даже не ушла, я удрала. Все время боялась, что за оставшееся время совершу до сотни еще те два заветных промаха, и вот они уже станут последними в моей жизни.

— Ну не убил бы он вас за них. Это же все какие-то мелочи.

— Я уже ничего не знаю. И мне страшно, что этот человек до сих пор находится на свободе. Я даже в «Приюте» старалась лишний раз носа на улицу не высовывать. Особенно в рабочее время, когда на территории бывают посторонние, сидела и не выглядывала. Не хотела, чтобы кто-то меня увидел и донес мужу, где меня искать. Боялась и боюсь до сих пор. И еще мне кажется, что он что-то задумал против меня. Когда он приезжал, он мне ничего плохого не сказал. Но он хотел, чтобы я с ним поехала. И у меня создалось впечатление, что теперь список моих прегрешений полон под завязку.

Оля смотрела на Авелину и не понимала, как реагировать на откровения, рассказанные ей. Неужели Роберт Владленович и впрямь ужасный маньяк, каким его видели бывшая жена и бдительные соседи? Обо всем этом троим сыщицам нужно было хорошенько подумать. Но если Катюша вскоре нашлась — она была с Антоном на конюшне: у одной из лошадей случилась колика и Антон не смог оставить животное без присмотра, а потому и Катя осталась с ним, — то со Светланой все было далеко не так однозначно. Она растворилась в ночи так основательно, что никто не мог сказать, куда она делась.