Конкордия

…Книга подходила к концу – несмотря на все происшествия, командировка на Конкордии стала для него неким творческим отпуском. Возможно, хаос будоражил его и помогал по-новому взглянуть на то, что же он писал. Осталось выразить главную мысль, обозначить её так чётко, как мог сделать, увы, только Сунил Кумари.

«Вечность ничтожна для смертных, не имеет никакого смысла, никакой ценности, ведь они не могут её узреть», – сказал гуру в его голове. Да, Сунил, ты прав. Сколько тысяч лет разные религии призывают человека думать о вечном, но, несмотря на все их усилия, мы редко переносимся в мыслях хотя бы на десять лет вперёд. Даже президентов и парламенты люди выбирают на четыре-шесть лет, дальше средний обыватель не пытается планировать. Однако, если для каждого отдельного индивида вечность – лишь слово, то для цивилизации она уже нечто более осязаемое.

«Цивилизация, культура и есть наш путь к вечности. Мы творим, мы создаём, и это, в отличие от нас, не умирает никогда. Каждое семя, проросшее в цветок, мыслит лишь как цветок, живущий только одно лето и неизбежно увядающий, но луг, заполненный растениями, из года в год зацветает вновь».

Но луг же не вечен, Сунил. Сегодня там растут цветы, завтра – лес, а потом происходит эрозия почвы, и там возникает болото или озеро. Он посмотрел на колышущиеся верхушки деревьев. Тут ведь когда-то давно наверняка были поля или сады. Но тысячелетия одичания привели к тому, что самое быстрорастущее дерево заполнило весь ареал, когда-то отнятый человеком у природы.

«Цветок не в состоянии позаботиться о луге, но человек может влиять на всю цивилизацию, и поэтому она вечна», – тихо и спокойно произнёс голос Кумари. Пётр готов был поспорить, что, произнося это, Сунил вздохнул, глядя на те же верхушки деревьев, что и он.

Конечно же, мы – разумные существа и потому породили бессмертную цивилизацию, а цветы – лишь смертный луг, как деревья – смертный лес. Казалось, что бессмертие человеческой души, превозносимое религиями, коррелирует с этим утверждением.

«Цивилизация, культура – бессмертны, ведь они представляют собой след человеческих бессмертных душ».

Красиво. Фраза вполне может быть включена в книгу, спасибо, Сунил. Однако это не совсем то. «Эквилибриум: Временное Вечное» говорит о том, как должны уживаться Согласие с Несогласными, как принести в Галактику мир.

«Уже есть одна Галактика, где наступил вечный мир, и этот путь – единственно работающий» – произнёс где-то рядом другой голос. Зоам Ват Лур? Как ты вмешался в разговор между мной и Кумари?

«Ты тщетно ищешь ответ. Твоя книга лишь доказывает правильность нашего пути. Не бывает Вечного Пата, вечным может быть лишь мат», – усмехнулся Зоам. Да, ты снова подготовился к встрече, старый враг.

«Сорняк губит розу не потому, что ему негде жить. Он губит её потому, что ущербен и не может насладиться её красотой», – произнёс Сунил. Казалось, что от его слов повеяло запахами цветущих роз.

Действительно, красота для Несогласных – сила. Они не могут насладиться тем, чего не понимают. Они ущербны, они слепы…

«Это я не могу увидеть красоту розы, или это ты не в силах подняться выше и разглядеть, что роза – лишь шипастый бесплодный куст, зря потребляющий солнечный свет?» – а от слов Зоама веяло зимним холодом.

Как можно переубедить того, кто не просто слеп, а слепо уверен, что слепец тут ты? Что, если в голове у незрячих тоже будут цвета? Например, большие объекты они будут видеть красными, а маленькие – синими. Как ты, зрячий, убедишь их в том, что всё совсем не так?

«Красота цветка – в глазах смотрящего», – грустно резюмировал его мысли Кумари. Да, друг, всё верно. И, как всегда, кратко и достойно. Я бы так не смог. Впрочем, что-то подобное когда-то сказал Оскар Уайльд.

«Вы пытаетесь словами доказать мне свою правоту, но я могу доказать её делом. Когда моя раса прилетит и уничтожит вас, вы поймёте, что были неправы», – с удовольствием маньяка сообщил фантомный Зоам.

Да уж. Их красота в том, чтобы убить, раздавить. «Ты можешь», и «Ты делаешь» – для них синонимы. Быть сильным и не пользоваться силой равнозначно слабости. Если другие Несогласные расы можно запугать и поставить в положение Вечного Пата, то как быть с З’уул?

«Тигр не убеждает лань, что он сильнее её», – прошептал гуру словно бы только для Петра. Однако зууланин услышал. «Да, он играет с ней, отпуская и снова хватая за горло, пока лань не осознает свой конец», – быстро и насмешливо ответил он.

И тут Пётр понял то, что происходит. Озарение пронзило его насквозь. Спасибо, Сунил, друг. Спасибо, Зоам, враг. Вы оба очень помогли. Теперь он знал, что делать и как окончательно победить З’уул…

* * *

…Вчера началась стрельба, и Антон Лукьянов, хотя и не была его смена, быстро собрался и убежал принимать пост. Молодой и горячий. Он же не сможет даже прицелиться из пистолета, не сможет нажать курок. Но его коллега проявил лучшие мужские качества в тот момент, когда потребовалось. Пётр сильно переживал за него, но сам, учитывая возраст, не решился примкнуть к добровольцам, сидя дома, волнуясь и дописывая книгу, чтобы отвлечься.

Однако, когда Антон возвратился и рассказал ему страшную весть о похищении Мари Нойманн, а также о передавшем весть Предтече, Григорьев словно оказался на эмоциональных качелях, чего раньше с ним не бывало. Его разрывало любопытство, но сострадание сдерживало в нём учёного. Ему хотелось броситься к Диме и обнять, но здравый смысл подсказывал, что сейчас не время. Эмоции побеждали логику, логика отрицала эмоции, всё перемешалось. И лишь когда он услышал весть о том, что Артур Уайт летит сюда, то понял, что уже можно.

Чтобы найти Волкова, он позвонил Рашми Патил-Кинг. И не прогадал. Русский сидел в своей квартире, а его верная подруга пришла вместе с сынишкой, чтобы, пока её муж занят, помочь другу в тяжёлом испытании. Рашми не была уверена, что навестить Диму сейчас – хорошая идея, но лучшей у Петра не было, и он пришёл. Пришёл, как и полагается, с бутылкой водки, которую умудрился найти в загашниках местного магазинчика за баснословные деньги.

– Пётр, здравствуйте ещё раз. – Рашми, на которой и самой лица не было, встретила его в дверях. – Вы простите, у нас толком нет ничего перекусить, Дима есть отказывается, спать тоже, Айк где-то носится, а у Тома режутся зубки, и я… – в этот момент где-то в зале заплакал малыш, и она закрыла глаза руками.

Бедняга, они с Мари лучшие подруги, девушка и сама в шоке, так как на неё свалилась вся эмоциональная тяжесть ситуации. Понятно, что наступил тот момент, когда сдержаться не оставалось сил. Пётр обнял Патил.

– Тихо, тихо, Рашми… Всё наладится, я обещаю. Я… я лично обещаю, что всё будет хорошо. Вы мне верите?

Девушка всхлипнула и кивнула.

– Ну вот. Я займусь Дмитрием, а вы займитесь сыном, хорошо? – он улыбнулся.

Григорьев прошёл в зал и увидел Волкова, сидящего на полу в углу, до боли равнодушно глядящего в пол. Пётр подошёл к кухонному уголку, нашёл две чашки, из холодильника извлёк полупустую банку немецких маринованных огурчиков, вывалил её в тарелку, и со всем этим добром направился к Диме, после чего, кряхтя сел рядом и поставил тарелку, чашки и бутылку между ним и собой. Потом аккуратно извлёк пробку, налил на глаз и подал Волкову чашку.

– Выпьем, – просто сказал он по-русски. Дима посмотрел на него, на чашку, снова на него. Он молчал. Глаза были красными и бесконечно уставшими. На висках проглядывала неожиданная в его возрасте седина.

– Пётр Влади… – он попытался поставить чашку, но Григорьев удержал его руку.

– Выпьем, Дмитрий, – повторил он. – Так надо.

Дима пожал плечами и выпил.

– Закуси. – Пётр, тоже выпив, подал ему огурчик. Волков безропотно съел его.

Этот ритуал он повторил ещё три раза и, когда бутылка более чем наполовину опустела, отставил её в сторону. Рашми, сидящая на диване с сыном и гладящая его, смотрела на них с усталостью и любопытством. Девочка, не сомневайся. Если старик Григорьев хоть как-то понимает душу Волкова, то это то, что ему сейчас нужно.

– Теперь рассказывай, Дима, – сказал он снова на русском.

– Пётр Владимирович, я не могу без неё. Я… боюсь, и я бессилен, – тихо пробормотал Волков.

– Артур летит, так ведь? – спокойно ответил Пётр. В нём слегка заиграл алкоголь, который он, вообще говоря, не очень любил. – Ты же веришь в Артура? Он ведь никогда не подводил, правда?

Дима кивнул.

– Ты не будешь знать покоя, пока она не будет с тобой снова, Дима. Тебе будет тяжело, и никто не сможет тебя понять и утешить.

Слова произвели на Волкова странное впечатление. Он открыл рот, чтобы что-то сказать, но не подобрал ответа и просто кивнул ещё раз.

– Значит, что бы ты ни делал – легче тебе не станет, – снова сказал Пётр. – Ты должен смириться, ведь ты – человек, это твой дар и твоё проклятие. Поэтому ты должен сжать боль в кулак и нести её. Твои эмоции найдут выход, когда придёт время. А сейчас следует отдохнуть, потому что, когда прилетит Артур, ты будешь нужен Мари сильным и уверенным мужчиной. Достойным того, чтобы её спасти. Ты меня понимаешь?

Дима посмотрел на него, после чего сжал его руку, встал и пошёл в спальню. Заглянув туда через минуту, Пётр увидел, что Волков лежит на кровати и уже спит. Он тихо прикрыл дверь и вышел.

– Пётр, вы – волшебник, – призналась Рашми. – Я не знаю, что такого вы ему сказали, по-русски я практически не понимаю, но это помогло. А мы с Айком его уже больше суток не могли заставить лечь спать.

– Я просто побыл русским психологом, – улыбнулся Григорьев. – Он был таким уставшим, водка сделала своё дело, а разговор только помог принять это, не более.

Он убрал за собой посуду и бутылку, огурчики аккуратно вывалил обратно в банку и поставил её в холодильник, чашки и тарелку помыл, а водку положил в морозилку. Может, ещё пригодится. Хотелось, конечно, поговорить про удивительную ситуацию с говорящим Предтечей, но Рашми, очевидно, было не до того. А ещё его самого слегка мутило от водки.

– Я могу чем-то ещё помочь тебе, милая? – спросил он индианку, и та отрицательно покачала головой. – В таком случае прошу меня извинить, мне лучше пойти домой и тоже отлежаться. Возраст даёт о себе знать…

* * *

…Придя в гостиничный номер, он и в самом деле выпил пару стаканов воды и ненадолго прилёг. Проспал пару часов и проснулся по ощущениям совсем трезвым. Да и выпил-то немного, грамм сто – сто пятьдесят. Антон был ещё дома и предложил сходить пообедать в кафе. Что они и сделали.

В местном кафе «Беседка» царила спокойная обстановка, хотя смеха и шуток слышно не было, да и количество людей, небольшое для такой хорошей погоды, говорило о том, что город находится на военном положении. Мимо то и дело проходили парные патрули дружинников, среди них преобладали мужчины, хотя и женщины тоже присутствовали. Некоторые из патрульных заходили на обед, большинство приветствовали Антона, у них уже успел сформироваться свой микросоциум.

Повар-итальянец Филиппо Сальвио сегодня на обед радовал гостей пастой с морепродуктами в томатном соусе, ризотто с говядиной, супом минестроне и неизвестным салатом «Инсалата делло чеф»[47] из вкуснейших овощей и зелени с добавлением маслин, оливок и какого-то сладкого экзотического мяса. По составу блюд нельзя было сказать того, о чём говорила вся прочая обстановка. Возможно, сеньор Сальвио был фанатом своего дела и даже во время осады города продолжал удивлять всех вкусом и ароматом блюд. И это помогало, на самом деле.

– Выпивать водку до обеда… – Антон закончил с супом. – Удивляете, Пётр Владимирович.

– Ну вы же в принципе не пьёте водку, откуда вам знать, когда её правильнее пить? – ответил Пётр.

– Согласен, – кивнул Лукьянов, – кстати, у меня на досуге, пока я сидел на посту, появились мысли касательно этого удивительного говорящего Предтечи. Нет, пока ничего серьёзного, но вы посудите сами, какие слова он использовал! Я, конечно, не лингвист, но символизм, образность речи, фраз, есть в каком-то смысле объект моего научного исследования…

– Так-так, Антон Юрьевич, – перебил его Григорьев, – вашу работу я прекрасно знаю, только запутаюсь сейчас в лишних определениях. Скажите сразу, что вас заинтересовало?

– Хорошо. Он сказал «главный ваш мир». Ну, по крайней мере, так передали его слова, я слышал от нескольких людей пересказ бедняги Джона Брукса. А ещё упомянул, что он – «главный этот мир».

Пётр задумался. И что же тут странного?

– Не находите ничего удивительного, Пётр Владимирович? – Антон, видимо, заметил растерянность в его глазах. – Общество. Вы обсудите это как-нибудь с Генрихом Ланге, он объяснит. Их уровень развития говорит о племенной структуре. Нет городов. Нет никаких признаков цивилизации, кроме уничтоженной, конечно. А значит, у них должно быть родоплеменное устройство. Даже если они сохранили знания, помнят про звёзды, про то, что их мир – лишь один из мириад планет, вращающихся вокруг звёзд, то всё равно у них не может быть единого вождя всего мира.

Григорьев ощутил, что не ест, а просто вращает вилкой пасту по тарелке. Надо же такое заметить. Но, может, тут всё дело в ошибке перевода? Да нет, вроде бы Предтеча указал на небо, он понимал, откуда пришли чужаки, и чётко осознавал, что использовал правильное английское слово. А если…

– Но что, если на их планете всего одно племя? Мы раньше их не замечали, вдруг их тут сотни, а не миллионы, и они члены одного общества?

– И они тысячи лет живут, не разбредаясь, не дробясь? Такое племя либо разрослось бы, либо вымерло. – Антон выглядел убедительно. Умнейший специалист, а тратит время на то, чтобы патрулировать поселение. Впрочем, о чём ты, Пётр, сейчас это важнее.

– И ещё, Пётр, – продолжил Лукьянов, – он понял, что у людей есть имена. Когда Джон спросил, привести ли ему Дмитрия Волкова или Айзека Кинга, тот понял, о ком речь, потому что назвал их всего лишь слугами.

– Да, но что это значит? – спросил Григорьев, уже уверенный, что у Антона есть ответ.

– Значит, он следил достаточно долго, понял, кто есть кто. Значит, у них есть имена. Он похитил Мари Нойманн не просто так, ему требовался важный человек, и она важна, по его мнению. Важна для нас. И в то же время, он не назвал её имени, обозвал «самкой».

– Постойте, Антон, но, если их культура не предполагает того, что женщина достойна имени, или что-то вроде того?

– Тогда как он понял, что Мари важна? Он это прекрасно осознавал и не рассчитывал обычной «самкой» выманить нашего лидера.

Каждое сказанное Лукьяновым слово имело смысл, но Пётр пока не мог все их соединить воедино.

– Так вы резюмируйте, чтобы я понял. Что конкретно вы предполагаете?

Антон задумался на минутку, вяло жуя кусок говядины и глядя на середину стола.

– Складывается впечатление, что это постановка. Как будто Предтеча говорил не то, что понимал, не то, во что верил. Словно его подговорили. Вы понимаете меня?

Пётр понимал. И его жутко взволновали слова Лукьянова. А что, если он прав, и Предтечи, или морлоки, как называл их Айзек Кинг, всего-навсего чьи-то марионетки? Что, если кто-то манипулирует полуживотными дикарями, как дрессированными обезьянками в цирке? Он вспомнил свою последнюю догадку о Несогласных, и холодок пробежал по его спине…

* * *

…Он много думал по возвращении с обеда. Думал и записывал. Мысли Лукьянова не шли у него из головы. А тут ещё и зашёл Айзек Кинг, и провёл с ним душещипательную беседу о лже-богах. Его мозг был перегружен, срочно требовалось с кем-то все обсудить, и он решил позвонить Генриху Ланге. Дозвониться оказалось непросто, – наверняка тот разгребает проблемы на Марсе, связанные с тем, что сделал Джулиани. Однако Пётр был упорным, и в итоге немец взял трубку.

– Пётр, здравствуйте, – устало произнёс он. – Простите, что не сразу ответил, меня тут разрывают.

– Вы стали популярны, Генрих? – уточнил Григорьев.

– А вы не в курсе, Пётр? – удивился Ланге. – Наш старый приятель, генерал Джулиани, рассказал всему миру про З’уул, про Зоама Ват Лура и про войну. Закрыты все перелёты, Земля изолирована даже от связи, всюду беспорядки, а Артур летит к вам на Конкордию.

– Про это я в курсе. – Философ тяжело вздохнул. – Информация быстро разбредается. Когда-то подобное должно было произойти, но как же невовремя!

– И самое ужасное, что своим указом наш дорогой Уайт назначил меня вице-президентом, и на мне сейчас всё, а я общаюсь с Землёй по обычному радио, там по полчаса на одну фразу уходит, – закончил Ланге.

– Ох, а об этом я не знал! Представляю себе, как вы заняты. Наверное, я не к месту позвонил, Генрих…

– Нет, нет, тут как раз не к месту все, кроме вас. Вы – бальзам на душу, Пётр.

– Что ж, тогда я расскажу вам несколько на мой взгляд интересных вещей. Кое-что меня даже пугает.

И он поведал Ланге то, что рассказал ему Лукьянов, решив, что ничего важнее в данный момент нет. Однако Генрих воспринял теорию не так, как ожидал Антон. То есть он согласился, что тезисы верны, но не согласился с прямым выводом. Дескать, такое предположение множит сущности, и это противоречит принципу «бритвы Оккама». Всё равно Предтечи есть, Мари у них в плену, и это – главное сейчас. Пётр не стал спорить, последний аргумент «за» он приведёт в конце беседы.

Далее Григорьев пересказал беседу с Айзеком Кингом, и тогда Генрих выдал более выраженную реакцию.

– Я подозревал, что рано или поздно до такого дойдёт, Пётр. Увы, – расстроился Ланге. – Айк продемонстрировал, почему мы считаем Восьмёрку этическим компасом. К сожалению, люди не настолько понятливы, вы всё правильно ему объяснили.

– Так мы что-то можем сделать? – спросил философ.

– Если мы начнём относиться к ним, как к обычным смертным, то Артуру нужно развернуться и оставить Мари Нойманн в плену. Не дело это для Президента лично решать подобные проблемы. Как вы думаете, захвати они простую сотрудницу кухни или даже кого-то из учёных с Конкордии, наш профессор так же рванул бы, бросив всё?

Слова Генриха ещё больше усилили тот холодок, который побежал по спине после общения с Антоном. Всё логично. Предтеча или тот, кто им управлял, выбрал себе цель не просто так. Мари являлась одной из немногих людей, кто мог вытащить Артура Уайта на Конкордию. Только вот зачем им или ему Президент Земли?

– Давайте вы просто подумаете над этим. Я лично считаю, что как минимум нужно честно объяснить им всё, чтобы они осознали, что проблема неискоренима, им придётся с ней жить, но они сами вправе оценивать свою степень свободы в запросах ресурсов и благ, – резюмировал Пётр. Он и правда ничего лучшего предложить не мог, хорошо, хотя бы Ланге знал об этом и тоже переживал. Впрочем, ему, как только что получившему ни за что ни про что должность вице-президента, наверняка отлично понятно то, что тревожило Кинга.

– Вместе обсудим, с Артуром, – согласился Генрих. – Поскорее бы он уже снял с меня эту головную боль, а то ишь чего придумал! Мог же сразу уйти в отставку, выбрать преемника… – он неожиданно замолчал, как будто сболтнул лишнего. Артур хочет в отставку? Да, очевидно, он немолод и тоже устал. А что за преемник? Ах, вот в чём дело! Наверняка Генрих и Артур рассуждали о преемнике из состава Восьмёрки. Ну-ну. Поэтому Ланге и думал о ложных богах и этическом компасе ранее. Хотелось спросить, кого же они готовят к должности, уж не Айзека ли Кинга? Но Генрих, судя по всему, тему развивать не хотел, а Петру ещё было чего обсудить.

– Генрих, теперь о главном. Моя книга. – Пётр пожалел, что у него нет подходящей гарнитуры, держать телефон и пить чай было неудобно. – Я долго искал финальную мысль, и я её нашёл. Хочу поделиться.

– С удовольствием послушаю, а потом и свои мысли передам! – с той стороны послышалось пыхтение трубкой.

– Вы наверняка знаете, что я неоднократно общался с Зоамом Ват Луром. Его интерес ко мне я объяснял стремлением найти способ сбежать, убедив кого-либо, меня например, в выгоде союза с З’уул. Однако его аргументы не были аргументами дипломата. Ему не было интересно просто что-то от меня получить. И я только что понял, что же им двигало, – Пётр сделал паузу, и, буквально, услышал нетерпение в дыхании Генриха в трубку. – Им движет Игра.

– Что? Что значит Игра? – не выдержал Ланге, перебив его.

– Ему было интересно победить нас морально. Переиграть на философско-логическом поле.

– Зачем? – задал правильный вопрос Генрих.

– Вот тут самое интересное! Красотой для них является сила, а, значит, мы для Зоама Ват Лура либо очень сильны, либо слабы, и в одном случае он должен признать нас очень красивыми и чему-то учиться, а в другом – стремиться просто уничтожить.

– Всё верно, и З’уул стремятся нас уничтожить, считая себя сильнее, – согласился немец.

– З’уул – да, – подтвердил Пётр. – Но не Зоам Ват Лур. Он вступает с нами в дискуссию. Его память, долг, культура говорят ему, что мы – добыча. Но за годы жизни на Земле инопланетянин изменился, стал тем, кто готов общаться с нами. Он подсознательно осознает нашу силу, силу Согласия. И осознает её именно потому, что мы выглядим как некий симбиоз между абсолютной Эмпатией и абсолютным Эгоизмом.

– Ваш Эквилибриум? – догадался Генрих. – Вы считаете, что за счёт того, что мы ближе к Несогласным, мы можем стать для них примером?

– Да, – сказал Григорьев. – Но этого мало. Недостаточно примера. Нужна генетическая предрасположенность. А она есть именно в случае с З’уул. Ну или, по крайней мере, в случае с Зоамом.

Ланге тяжело дышал в трубку. Он не понимал, пока что не понимал.

– Генрих, они тысячи лет, как захватили всю свою Галактику. Создать флот, достаточный для путешествия в Млечный Путь, было непросто. Проект невероятный, столетиями бы реализовывался. Однако всё время общество не стояло на месте. В отсутствие внешнего врага, что происходит с жестокими Несогласными, а?

– Они становятся мягче? – неуверенно спросил Ланге.

– Нет! Они начинают изводить собственный народ. Жестокость, которая не находит выхода, порождает страдания народа. И спустя сотни поколений З’уул меняются – где-то внутри появляется то, что они всячески презирают. И вот однажды рождается кто-то, и не один, кто способен увидеть красоту не только в убийстве, ему становится интересно победить и на словах. Он не осознает, что уже не такой, как его предки, культура ещё сильна, но на него уже можно влиять.

– То есть Несогласные, которые побеждают, становятся в итоге ближе к Согласию за счёт внутреннего страдания? – Генрих ликовал. – И если они, победив, не станут больше воевать, то их природная жестокость приведёт к самоуправству среди своих, а это рано или поздно – к этическому развитию?

– Да, я так думаю, Генрих. – Пётр смаковал чай, умудрившись заварить его одной рукой. Сейчас, впервые высказав мысли вслух, он дополнительно убедился в логичности теории.

– Вы не представляете, как это важно! Мы включим ваши идеи в модель Хилл – Ланге, изменив все прогнозы! Я уже поставил задачу программистам попробовать внести в неё ту модель Вечного Пата, которую предложил, а новые факторы её только укрепят! – и Генрих подробно описал ему предложение создать Галактическую Ассамблею. Звучало здорово. Прямо-таки великолепно.

– Генрих, я отправлю вам все записи, это ещё сырая, но уже законченная книга. Используйте материалы, на здоровье! – воодушевлённо сказал он.

– А я пошлю в ответ свою гораздо более скромную, но в чём-то дополняющую вашу книгу монографию, где я исследую синдром появления Согласия у расы Тиенн, а также высказываю мысли про Ассамблею. Возможно, надо всё объединить в один труд. Если вы не против, конечно.

Оба были довольны, Григорьев чувствовал. А ещё ощущал, что где-то рядом находится весьма умиротворённый Сунил Кумари. Но было кое-что ещё, о чём он должен был сообщить Ланге.

– Генрих, теперь хочу соединить то, что я сказал про мысли Антона Лукьянова, и то, что я понял про Зоама Ват Лура, – стараясь придать голосу максимальную серьёзность, произнёс Пётр. – Учитывая, что поведение Предтечи выглядит как чья-то игра, и то, что Зоам Ват Лур играл со мной и всеми нами, не кажется ли вам, что за всеми событиями стоит именно он?..

* * *

С того самого момента, как Григорьев стал подозревать игру З’уул в событиях на Конкордии, он ни с кем не обсуждал это, кроме Генриха, который всё же не поверил в подобную возможность. Однако, когда Артура похитили, Пётр укрепился в своём мнении. Уже даже дураку было понятно, что бритва Оккама притупилась, и никакие Предтечи-морлоки тут не заправляют. Окончательно убедился в своей правоте он тогда, когда стало уже поздно что-то делать. Прямо перед ним, в круге света прожекторов, стоял Зоам Ват Лур собственной персоной и держал на прицеле Мари Нойманн. Радость от осознания собственной правоты не могла найти места в его сердце, полном тревог и опасений.

Он осознавал, что Зоам не отпустит Мари – для инопланетянина не было никакого смысла в этом. Равно как и выпускать Артура в капсуле. Полная чушь. Игра. Обман. Если кто-то поднимется на борт его корабля, то никогда не выйдет из него, не вернётся сюда. В лучшем случае погибнет, когда корабль уничтожат силы Согласия. В худшем – его ждут годы трудностей и пыток и, возможно, смерть в мучениях.

«Всё наладится, я обещаю. Я… я лично обещаю, что всё будет хорошо. Вы мне верите?» – сказал он вчера Рашми Патил-Кинг. А на что ты лично готов, Пётр, чтобы выполнить обещание? Кто ты? Мужчина – наследник блокадников из Ленинграда или старик-философ, умеющий только рассуждать о боли и страданиях, но не способный принять их?

«Цветок станет плодом, лишь когда согласится на увядание», – шепнул ему Кумари. Да, ты прав, друг.

– …Я? Учинить? – Зоам словно насмехался над словами гуру. – К чему мне это, дураки? Я мечтаю улететь от вас уже много лет, я вас не переношу, вы – наивные, самонадеянные глупцы. Тактик, вызывай корабль.

Нет, ты не мечтаешь улететь. Ты вынужден, тебя тянет долг. Но ты нашёл здесь больше, чем искал, Захар Лукин. Обрёл новый смысл. И чтобы доказать тебе это, Пётр Григорьев должен стать плодом, улетев с тобой.

«Бабочка, кружащая вокруг костра, может познать огонь и погибнуть, а может кружить всю ночь и погибнуть, так и не познав ничего», – снова сказал Сунил.

Правда, немало шансов, что даже если он уговорит Зоама взять его вместо Мари, то корабль собьют. Он не знает, кто будет решать, кто отдаёт приказ. Насколько важно не выпустить Зоама с планеты?

Он ведь отправил книгу Генриху. Он выполнил свою роль как цветок. Он стар и может уйти. Почему бы нет? И нужно не забывать, что он, Пётр Владимирович Григорьев, обещал Рашми, что всё будет хорошо.

«Мальчик играет, чтобы стать мужчиной. Мужчина играет, чтобы вспомнить мальчика», – неожиданно сказал гуру Кумари. К чему ты ведёшь, старый друг? К тому, что игра Зоама Ват Лура в одни ворота затянулась и пора бы вспомнить молодость и сделать ставку, меняя правила? Игра, где ставка – жизнь? Или много больше?

Так он рассуждал около получаса, и в итоге, как ему казалось, принял решение. Он тихо, держа Кумари за руку, подошёл поближе к Волкову, Чжоу, Кингу, Ламберу и Джессике Хилл. Те стояли тесным кружком, одни против Вселенной. Ложные боги? О нет, скорее – жертва тем самым богам. Богам, которых возвеличили в своих мыслях люди. Для большинства они – Герои, Легендарная Восьмёрка, и ради их восхождения на Олимп люди принесли в жертву настоящих Диму, Айка, Джесс, Мари, Раш, Мими, Криса, Шана. Простых ребят и девчонок, просто следовавших за мечтой.

– Пётр, а вы здесь… сюда зачем?.. – спросил Айк, неожиданно обернувшись к нему, словно услышав его мысли. Пришёл ли я сюда для того, чтобы помочь?

– Да, – ответил Пётр. – Я вот что хотел сказать… Слышал, Джессика говорила, что можно предложить Захару… Зоаму кого-то вместо Артура Уайта. Ну так вот, я готов. – Он чуть не поперхнулся, когда говорил это, слова не лезли из горла, но всё же мужчина в нём оказался сильнее.

– Пётр Владимирович, не надо, – протянул Дима, глядя ему в глаза. – Это моё место.

– Дима, – стараясь быть спокойнее и улыбаться, ответил Пётр, – если бы он хотел захватить тебя, то уже захватил бы. Но вот, я уверен, что он не знал, что я сейчас на Конкордии. Думаю, Зоаму очень хочется взять именно меня. И, пусть это нескромно прозвучит, я тоже ценен для Земли. Опять же, я стар…

– Прошу вас, прекратите, – прервал его речь Кинг. Он был напряжён.

– Я серьёзно, Айзек, – Пётр положил руку ему на плечо. – Мою книгу допишут, все наброски есть. А вы… вы стреляйте сразу, как только он взлетит.

Он и не знал, зачем произнёс последние слова. Может, чтобы услышать, дескать, ты что, никто не будет стрелять. А может, и наоборот, – чтобы узнать, что любой, кто полетит с ними, будет убит. В каком случае, Пётр, тебе окажется проще принять решение?

– Вопрос закрыт. Мы ничего не предлагаем. Никаких обменов. Действуем по плану, – раздражённо ответил, как отрезал, Кинг и переключился на общение с охранником Артура.

Пётр пожал плечами. Он вмешается в пьесу тогда, когда увидит, что пора. А в том, что миг наступит, Григорьев не сомневался ни секунды.

В небесах, как соловей-разбойник, просвистел корабль З’уул. Просвистел громко, до дрожи в коленях, и жёстко уселся позади бандитов и их заложников, после чего выплюнул трап.

– Корабль здесь, Зоам! – крикнул Дима, перекрикивая эхо свиста. – Отпускай Мари и улетай ко всем чертям!

– Не спеши. Я отпущу её, когда и я, и моя команда окажемся внутри, – ответил ему Зоам, начиная двигаться в сторону трапа вместе с испуганной пленницей. Ну что, Пётр, ты же так и знал…

– Дедушка! Дедушка! – с воплем вперёд выскочила Эбигейл, рванув к Артуру, спотыкаясь о траву и продираясь через ноги и руки охраны. Господи, она-то здесь откуда?

Кристоф и Айзек бросились за ней, и в этот самый момент Дима, сдерживаемый Шаном, рванул вперёд, да так, что китаец почти упал. Дима бежал прямо к Мари, и, окаменев в страхе за его и её жизнь, Пётр, словно в замедленной съёмке, видел, как поворачивался пистолет от головы Нойманн в сторону Волкова.

Нет. Нет, Дима. Не ты, прошу! Раздался выстрел левее, там, где был Артур. Краем глаза Пётр увидел какую-то падающую фигуру и драку, но мысли его были с Димой и Мари.

– Нет! – крикнул он, выходя вперёд и встречаясь взглядом с Зоамом, тот дёргается, заметив его, стреляет, и пуля попадает Диме в плечо. Волков корчится от боли и от неожиданности падает, но тут же пытается встать. Мари вздрагивает и вскрикивает. Нет, всё будет хорошо! Пётр начал осторожно шагать по направлению к Зоаму. «Стой, стой», – мысленно проговаривал он.

Внезапно тенью мелькнувший справа силуэт прыгнул на Ват Лура и, не достигнув цели, упал из-за прямого выстрела в голову. Боже, это же Шан. Из затылка, повёрнутого к Петру, начала течь густая кровь. Мари завизжала, выведя его из оцепенения. Господи, что ты творишь, Зоам? Зачем? Зачем?

– Ша-а-а-а-ан! – завопила Джессика за его спиной. Он её не видел, и хорошо. Петр не смог бы посмотреть ей в глаза. Он делает ещё один шаг к Зоаму, потом ещё. Тот с жёсткой улыбкой наводит пистолет на него, потом отвлекается и делает выстрел левей. Свист пули и звук чьего-то падения. Ещё шаг. Ещё.

Мимо пробегает Джессика Хилл, падает на траву рядом с Шаном. Прости, девочка, прости, я уже ничем не могу помочь… Тут философия бессильна. Шаг. Шаг. Вспышка. Яркая, невероятная. Он на миг поднимает голову и видит корабль, красивый, словно лебедь. Ударная волна от вхождения истребителя в атмосферу прямо из не-пространства настигает их, земля трясётся, но он удерживается на ногах. Шаг.

Прямо рядом с ним возникает мыльный шар, окутавший Чжоу Шана вместе с его женой, и тут же, через мгновение, они исчезают во вспышке, оставив на месте только полусферическую яму с ровными краями. Шаг.

– Стоять! – крикнул Зоам, сделал ещё один выстрел в сторону поднявшегося было Димы и снова ранил его, кажется, в ногу. – Сейчас я улетаю, и пусть ваши друзья не мешают мне. Или недостаточно смертей на сегодня?

Слева изрядно помятый сообщник Зоама подволок Артура Уайта и его внучку, сжимая их обоих одной рукой и направляя пистолет в голову старику-президенту. Сильный, гад.

– Захар Лукин! – крикнул по-русски Пётр. – Отпусти Мари и Эбигейл. Возьми меня. Ты же хочешь закончить наш спор? Мне есть что тебе рассказать! А тебе?

Зоам, продолжая пятиться и поглядывая на корабль наверху, молчал. Потом остановился.

– Ты прав. Мне не нужна эта немка, – ответил он так же на русском, потом повернулся к Диме, который всё ещё пытался подняться. – Эй, Волков. Не вставай! Пётр, иди сюда, и я отпущу Мари Нойманн и мелкую.

Вот и тот миг. Шаг. Ещё шаг. Он доковылял до Зоама, чувствуя сзади полсотни стволов. Когда Мари будет свободна, стреляйте, ребята.

Как только Григорьев оказался рядом с Зоамом, тот оттолкнул Мари в сторону Димы, а Артур вытолкнул Эбигейл из лап «тактика». Лицо философа оказалось повёрнуто в обратную сторону, и он увидел мрачные лица. Плачущую Мари, обнимающую Диму, всё ещё пытающегося подняться. Кристофа, бьющего по щекам лежащего на спине Айзека. Эбигейл, от которой отмахивался руками её собственный дед. Десятки ребят и девушек, боящихся выстрелить. Да, он оказался ценнее, чем думал. Под ногами был уже металлический трап, «тактик» с Артуром тоже шли по нему, а Мари схватила Эбигейл и держала её, ревущую во весь голос, не пуская к кораблю. Ну прощайте, друзья. Не поминайте лихом. Дверь за ними закрылась.