Марс

«Давным-давно на родине расы Тиенн, ныне, увы, находящейся на грани вымирания, не было никакого Согласия. Изначально тиеннцами называли себя жители материка Т’иен, более прохладного и большого из двух заселённых на планете. На втором материке, который назывался Соккан, жили люди, отличающиеся формой глаз, цветом кожи и чуть меньшим ростом. Жители материков сформировали две гигантские империи, воевавшие сотни лет, – никто и не помнил из-за чего изначально. Да и важно ли это? Материки располагались достаточно близко, не как Евразия и Америка на Земле, а скорее как Африка и Европа, и между расами даже была налажена торговля, неофициальная, вроде контрабанды. Сокканцы несколько отставали в культурном развитии, на Т’иен прогрессировали искусство, математика, астрономия. В то же время Соккан был более плодородным, обладал большей численностью армии и населения в целом.

Сотни лет они налетали друг на друга как саранча, жгли города и посевы, рушили шахты и стены, уводили рабов, оставляя после себя чёрную землю, пропитанную кровью и сажей, и сея ненависть. Сыновья убитых отцов клялись на святынях, что отомстят, дочери рожали новых детей, и всё продолжалось вновь и вновь. Без милосердия. Без дипломатии. Без шансов на мирное сосуществование.

Противостояние могло бы длиться вечно, но император Шумир из династии Гоя Носс решил, что настало время для более решительных действий, что пора окончательно покончить с сокканцами, захватить их земли и заставить менее развитую расу работать на процветание своей великой империи. Он велел построить невиданный флот в тридцать тысяч кораблей, вооружил воинов кованым стальным оружием и высадился на Соккан сразу с четырёх сторон. Война шла девять долгих лет, успех неизменно был на стороне тиеннцев. Семьдесят четыре города-крепости оказались разрушены до основания, армия, втрое превосходящая захватчиков по числу, но уступающая по качеству оружия, была разбита, и Соккан пал.

Соккан пал, но армия тиеннцев лишилась полумиллиона солдат, для тех времён – фантастическое, невероятное число. Каждый, кто выжил в боях, потерял огромное число друзей. Брат терял брата. Отец – сына, сын – отца. Таким был и Соти Гоя Носс, младший офицер армии вторжения, дальний родственник императора, вся семья которого считала честью выполнить волю Шумира. На начало войны Соти исполнилось менее четырнадцати зим, а к концу он, хоть в силу происхождения и не выступал в передовых отрядах, был трижды ранен, потерял отца и двух братьев, трёх лучших друзей и сестру, убитую во время одной из удачных встречных вылазок сокканцев на их берега. Сказать, что Соти Гоя Носс испытывал какие-то симпатии к местным порабощённым жителям, значило вызвать его немыслимый гнев.

Армия, в которой он после гибели отца служил под руководством великого генерала Нести Пач (вторая часть фамилии утеряна окончательно), расквартировалась в одном из крупнейших городов. Жителей повыкидывали из домов, и те разбойничали в лесах и закоулках. Соти участвовал в патрулях, сопровождая знатных особ и военные грузы, а также караваны, вывозящие продукты на север, к портам. Со временем нападения на такие караваны и патрули стали нормой. Одинокий солдат, идущий ночью по улицам, почти наверняка становился жертвой нападения. Сокканцы сжигали целые дома с тиеннцами, отравляли воду в их колодцах, подсылали им женщин-убийц, и этому не было конца.

Но именно Соти Гоя Носс оказался первым, как он впоследствии писал, кто ощутил сочувствие к врагу. По крайней мере, мужчина не нашёл описаний или слухов о более ранних случаях. Это чувство заставило его иначе смотреть на войну, рабов и насилие с грабежом. Эмпатия, тогда ещё слабо понятное чувство вне рамок семьи, но в масштабах целой расы, захватывало его новизной. Оно или что иное послужило причиной его участия в заговоре Пин’е – сына императора Шумира, недовольного кровавой политикой отца, – неизвестно, однако, убив по приказу Пин’е генерала Нести Пач, он направил армию в столицу и сверг Шумира в пользу его сына.

Когда благодаря боевым подвигам и близости к новому императору он заслужил почётный титул генерала-управителя сначала города Кноегг, а потом и всего материка Соккан, Соти Гоя Носс стал интересоваться тем удивительным синдромом эмпатии. Он, официально являясь тем, кто должен разорять и убивать людей, на деле тайно помогал сокканцам, спасая детей, лишённых родителей, организуя для них подпольные школы и больницы. Он привлекал философов и учёных, чтобы те думали и искали объяснения происходящему.

Но Соти Гоя Носс умер от старости, так и не сформулировав то, что впоследствии стало лучом надежды в Галактике. Раса сокканцев пережила его на двенадцать тысяч лет. Двенадцать тысяч лет, за которые сокканцы были ещё сорок с небольшим раз „окончательно“ завоёваны и двадцать без малого раз успели столь же „окончательно“ завоевать Т’иен. Тысячелетиями прогресс на планете неизменно разворачивался вспять, рушились храмы, сжигались библиотеки, убивались учёные и врачи, цивилизация откатывалась назад на сотни лет и восстанавливалась вновь и вновь. Но где-то в глубине ДНК затаился и развивался этот маленький ген, впервые письменно упомянутый именно Соти, и ещё через пятнадцать тысяч лет он привёл к появлению учения Согласия».

Генрих закончил писать этот абзац, или, скорее, экскурс в историю. Он ничего не выдумывал, археологи, историки и лингвисты наконец окончательно расшифровали дневники Соти Гоя Носс, наложив его линию на основную историческую линию расы Тиенн. То, что делал сейчас Генрих, было в целом ненужным – всю историю мог сжать компьютер, те самые умные нейросети. А если обратиться к методам Согласия, то ты мог посмотреть настоящий фильм о жизни Соти, прочувствовать его эмоции и взглянуть на мир его глазами. Глазами Несогласного, ощутившего неправильность своей этики. Тем не менее Генрих считал описание события крайне важным как для землян, так и для всего Согласия.

Сказать, что дневник остался незамеченным другими исследователями, было нельзя. Однако Согласие, чтившее Тиенн, как на Земле чтят Христа, относилось к нему иначе. Ген Эмпатии развивался и развился, вот что увидели археологи и историки. А ещё с болью в сердце признали, что их «святые» сами уничтожали других. Признали, но это не умаляло последующих заслуг всей расы. В конце концов, с момента противостояния до появления Согласия прошло тридцать тысяч лет. На Земле тридцать тысяч лет назад был каменный век, стоило ли плакать, если живущий в Европе вождь какого-то племени кроманьонцев съедал на завтрак ребёнка из соседнего племени? Его потомки в будущем стали художниками и поэтами и не несли никакой ответственности за дикого предка.

Но для Генриха всё выглядело по-другому. Возможно, потому что он искал именно это – доказательство эволюции гена Эмпатии под действием боли и страданий. Возможно, потому что именно такой была и его родная Земля – вечная война без смысла и цели. Неужели она может закончиться лишь как у тиеннцев – истреблением других рас и национальностей? Если таков путь к Сверхцивилизации, то насколько этично становиться моральным компасом подобной ценой?

Он открыл перед собой работы группы Кристофа Ламбера, грандиозный и уже оконченный труд, и принялся за продолжение.

«На протяжении миллиона лет, прошедших с момента появления Согласия, основой изучения различия в расах становились культурные явления. Религии, социальная модель общества, толерантность, свободы. Всё это было, есть и будет наследием того самого гена, общего для всех человеческих рас. На него пытались влиять, изучать, но оказалось, что вся генная терапия, произведённая с учётом этических норм, неустойчива и неспособна достичь ожидаемого эффекта. Напротив, человек, на котором ставился такой эксперимент, терял больше, чем приобретал, становясь нежизнеспособным организмом. Это в итоге привело к этическому запрету попыток влиять на ген Эмпатии. Новые расы, способные проводить такие эксперименты, оказались заложниками полученных от старых рас знаний, превращённых в догмат и ставших впоследствии антинаучными.

Расы Согласия совершили ошибку. Она заключалась в выводе о невозможности развития гена эмпатии в принципе. Сегодня мы видим, что белок, выделяемый при длительном страдании организма, влияет на это, причём потомство человека наследует уже изменённый ген. Такова естественная реакция организма. Вселенная, целью которой является прогресс и эволюция, нашла путь. Все расы Согласия пережили подобное: эмпатия в ответ на страдание.

Однако альтернативой служит старая схема: глаз за глаз. Ненависть, возникающая в ответ на причинённые индивиду и обществу страдания. Второй выделяющийся при страдании белок для некоторых особо склонных к жестокости индивидов приводил к практически полной блокировке эмпатии, и их потомки могли унаследовать данную деградацию гена. Расы, в которых такие индивиды смогли покорить и уничтожить эмпатичных сородичей, как правило, доводили себя до самоуничтожения, кроме случаев, когда их численность оказывалась слишком мала. Тогда они могли пережить это за счёт того, что большинство выживших приходились друг другу семьёй, и вырожденный ген эмпатии всё же останавливал их природную жестокость. Тем не менее неконструктивность сознания рас, оказавшихся в столь печальном состоянии, приводила к тому, что вид скатывался обратно к животному облику и образу жизни.

Все мы изначально были Несогласными, то есть эмпатически неразвитыми именно на генном, а не на культурном уровне. Это было нужно эволюции для того, чтобы род людской смог воцариться на своей планете, быть хищником, избавляться от конкурентов в ареале обитания. Раса Тиенн более десяти тысяч лет не только уничтожала расу Соккан, но и сама страдала от их ответных действий. Её мощи не хватило столь быстро уничтожить конкурентов, чтобы остаться Несогласными, поэтому тиеннцы получили мощнейший импульс в развитии гена и, несмотря на то что полностью уничтожили или ассимилировали другую расу, в итоге стали теми, кто пустил золотую идею Согласия в плавание по Галактике. Слёзы, которые проливает потерявший свою душу, зовут её обратно».

Написав последнюю фразу, Генрих понял, что для красоты трактату не хватает острого и мудрого слова Петра Григорьева. Может, стоит писать вместе с ним? В конце концов, это скорее философская работа, чем научный труд по биохимии и генетике. Для обоснования перед ним лежала работа Кристофа Ламбера и Нейтана Шварца с результатами всех исследований и опытов. Слава небесам, никакая национальность или гаплогруппы оказались не при делах! Всё отличие испытуемых образцов ДНК заключалось в том, что люди имеют разную склонность к жестокости.

Видимо, на Конкордии, где они встретили выживших «морлоков» – жестоких потомков Несогласных Предтеч и следы «элоев» – их мягких и травоядных братьев, каким-то образом после планетарной ядерной войны выжило большое количество жестоких индивидов, может быть, солдат или заключённых, ставших за тысячу лет практически животными и переживших, а то и уничтоживших бедных добряков «элоев», которые вполне могли бы влиться в Согласие задолго до Земли.

А ещё в его распоряжении была модель Хилл – Ланге, максимально приблизившаяся к тому, чтобы показать три вещи. С одной стороны, Согласие было неизбежно как структура в любой крупной Галактике. С другой стороны, Согласие уязвимо и могло погибнуть. Ну и наконец, Согласие может объединить Галактику, если не допустит собственной гибели. А значит, рано или поздно любая Галактика станет подвластна силам добра.

Он посмотрел на график вероятностей, или же, как назвала его Джессика, «график полусогласия», демонстрирующий среднестатистический срок с момента возникновения Галактики до того, как Согласие объединит её всю с вероятностью пятьдесят процентов. Стопроцентной вероятности не бывает, всегда есть факторы, играющие против этого. График впечатлял. Для малых галактик, условно в миллиард звёзд, срок был близок к бесконечности, потом, с ростом размера, шёл вниз и для Млечного Пути спускался почти до минимума – четырнадцать миллиардов лет. Далее же он неспешно рос, и для Галактики вроде Андромеды, в несколько раз превосходившей размером нашу, достигал около двадцати миллиардов лет. По всему выходило, что у нынешнего Согласия вполне неплохие шансы объединить четыреста миллиардов миров. Около сорока пяти процентов. Что ж, стоит попробовать?

Так что же, не пора ли связаться с Петром Григорьевым, чтобы обсудить это с ним? Достойна ли данная глава стать частью книги «Эквилибриум: Временное Вечное»? Пётр сейчас находился на Конкордии, куда как раз летели Артур с Кристофом, Джессикой, Мичико и Шаном. Однако события на орбите Тау Кита не позволяли ему сейчас беспокоить их творческими потугами, даже если они будут крайне интересными и важными.

Генрих вздохнул. Бедная Мари Нойманн. Прекрасная девушка, как она там? Философ снова вернулся к статье. Это было единственное, что могло хоть ненадолго отвлечь его от страха за всех близких людей.

* * *

…Солнце уже село, когда они с Ламбером закончили первое обсуждение судьбоносной теории о гене эмпатии. Кристоф встал с кресла и подошёл к окну. За его спиной Генрих видел француза лишь как тёмный силуэт на фоне всполохов купола и ярких огней зданий самого красивого города в Солнечной системе.

– Стою я, Генрих, в твоём шикарном кабинете и вспоминаю, как в мою бытность руководителем колонии на Марсе, у меня в качестве кабинета была комнатушка полтора на два метра в том модуле, который сейчас вы превратили в музей. Как быстро меняются времена!

Вот значит как. Интересно же развиваются мысли. Синхронно, можно сказать. Генрих подошёл к Ламберу и облокотился на стол слева от него.

– А ты хочешь снова стать руководителем колонии, Кристоф? – спросил он. Француз обернулся, и какое-то время они смотрели в глаза друг другу, словно пытаясь прочесть мысли.

– Планируешь на пенсию, Генрих? – спросил его наконец Ламбер.

– Я? Да зачем мне? – улыбнулся Генрих. – У меня шикарная работа, доступ ко всем исследованиям, к умнейшим людям и инопланетным расам! Только дурак от такой откажется!

– Тогда почему спрашиваешь? – Крис выглядел скорее уставшим, чем удивлённым.

Вопрос не возник из ниоткуда, он затрагивал будущее планеты Земля и всех представителей расы. Вопрос, который Генрих задал себе недавно, после очередного разговора с Артуром, понимая, что старый друг окончательно сдаёт. Но можно ли было поднимать его сейчас? И куда может привести разговор? В конце концов, Ламбер был уставшим и может воспринять любую идею в штыки. Но вот что интересно, он ведь сам поднял вопрос про кабинет руководителя.

– Мне просто кажется, – продолжая смотреть ему в глаза, осторожно сказал Ланге, – что вы, месье Ламбер, способны на большее, нежели руководство научной группой. И не просто способны, вы этого хотите в глубине души.

Кристоф пожал плечами и повернулся к окну, задумавшись то ли над перспективой того, о чём ему намекнул Генрих, то ли о чём-то личном. Тут главное не задавить верные мысли. А ещё нужно отправить француза поспать.

– Ладно, ты поразмысли наедине с собой, Кристоф, – сказал Ланге, похлопав Ламбера по плечу. – Думаю, тебя ждёт большое будущее…

* * *

…Когда Генрих впервые услышал идею о Вечном Пате в галактической шахматной партии, то пришёл в восторг. Идея была проста, красива, невероятно логична. Сила и красота – одно и то же для Несогласных. Покажи им силу, способную их уничтожить, например З’уул, и привлеки к себе. Так и поступили. Дипломаты довольно быстро смогли заключить оборонный союз с парой сотен рас, располагающихся непосредственно на границе вторжения первых сил противника в рукав Ориона. И это дало эффект – разведчики врага не ждали сопротивления, и тьма кораблей, огромных, как Церера, оказались уничтожены.

Потом, однако, ему стала докучать новая мысль. А что случится тогда, когда они победят?

И в самом деле, ведь когда-то, скорее рано, чем поздно, З’уул будут разгромлены и с позором уберутся прочь из Галактики. Чем удерживать Несогласных тогда? Ну одно, ну два поколения, те будут помнить, что Согласие – некий монстр, сумевший уничтожить такую армаду. А большую часть боев они и не увидят, как туземцы с островов в Тихом океане стали свидетелями лишь эпизодов Второй мировой войны. Чтобы сохранить влияние на них, Согласию придётся стать галактическим полицейским, как в своё время поступили США на Земле во имя стабильности. Но этично ли это? Пойдёт ли Согласие на такое? Артур Уайт, его старинный друг и товарищ по работе, никогда не согласился бы.

Артур являлся мерилом этичности для Генриха. В силу профессии Ланге был во многом циником, он ведь как социопсихолог мирового уровня, изучал отклонения, объяснял их. Ему было проще смотреть на неэтичность, ведь если бы общество полностью выздоровело, ему не нашлось бы работы. Более того, немец изначально верил в то, что мир обречён метаться между разными отклонениями от нормы. Артур же – совсем другое дело. Уайт был астрофизиком и астробиологом, изучал систему гораздо более стабильную, чем социум, – саму Вселенную. Несмотря на то что взрыв сверхновой несопоставим по масштабу с какой-нибудь сексуальной революцией в Европе, он происходил столь редко, что можно было смотреть на мир вне нашей планеты как на незыблемый и вечный. Потому Артур и выносил бескомпромиссные суждения об этике. Так неправильно, а вот так – правильно. Его моральный компас не сломался в тот момент, когда карьера и свобода висели на волоске из-за Джулиани, не сдался Уайт и потом, когда, уже будучи Президентом Земли, отстаивал собственную позицию и идеи Согласия, даже в том случае, когда это должно было приводить к непопулярным решениям.

Генрих признавался себе, что он так бы не смог. Всеобщее равенство, которое создавал Уайт, было необходимым, но резало экономику по живому. Местами на планете жизнь становилась не лучше, а хуже. И это тоже оказалось интересно для социопсихолога. Он бы защитил по этой теме не одну диссертацию. А Артур просто прятался, уходил в себя, переключался на интересные исследования. Однако продолжал не пропускать мимо себя то, что считал противоречащим догмам и идеям Согласия. Это восхищало. Но сильно изнашивало самого профессора Уайта, который никогда не хотел становиться президентом Уайтом.

Так Артур не хотел даже слышать про идеи о галактическом полицейском. Он не хотел слышать о том, чтобы исправить ситуацию на Земле, мобилизовав граждан вокруг военной тематики. Он игнорировал слёзы Комитета промышленности, докладывающего о падении производственной активности вследствие обширной миграции на планете. Артур был добрым фанатиком. Такие крайне редко попадают во власть, потому что всячески её избегают.

Но когда Генрих узнал про разработки Шмидта, про этот коллапсатор, то вспомнил о Вечном Пате. Если какая-то Несогласная раса не пойдёт по пути развития, её можно будет «заморозить», отправить на несколько десятков тысячелетий в изоляцию. Причём не нужно подключать силы Согласия. Надо только дать возможность действовать им всем. Сегодня он как раз озвучил эту мысль Артуру, ещё не зная, что пару дней спустя им всем станет не до того.

– Генрих, дорогой мой, ты представляешь, как я сильно обеспокоился, узнав про то, что Джулиани и Шмидт сговорились и что-то там создают? – друг выглядел гораздо более уставшим, чем обычно, сидя в виде голограммы в его кресле. Казалось, что от усталости и тяжести на плечах даже кресло продавливается. – Конечно же, хорошо, что оружие поможет победить. Конечно же, хорошо, что это не оружие массового уничтожения. Но ты же понимаешь меня, так ведь?

Обычно Уайт хорошо доносил свои мысли. Чётко и красиво. Сейчас это было больше похоже на выдавленную боль, чем на произнесённую речь. Генрих молчал. Надо было дать другу выплеснуть сосуд.

– Дать Несогласным расам технологию, которая позволит им отправлять друг друга, да и нас, в изоляцию – значит умножить хаос в Галактике, а не прекратить его. Сумасшедшие люди будут выкидывать из нашего настоящего целые скопления звёзд по любому поводу. Не смог завоевать? Изолируй. Страшно, что могут напасть на тебя? Изолируй. Развивается слишком быстро? Изолируй. А что станет с нашей планетой, ты подумал, дружище?

Ну что ж, уже больше похоже на разумные возражения. Однако у Генриха были ответы, не зря же он столько размышлял.

– Артур, ты неверно меня понял. Само собой, если ста бандитам раздать ядерные бомбы, миру придёт конец. Я предлагаю создать Совет вроде нашего ООН. Любая раса, которая будет вести себя вызывающе, рискует нарваться на санкции. Не на военное вторжение. Не на торговое эмбарго. Нет. На изоляцию в пространстве-времени. Это может быть изоляция на сто лет или же на сто тысяч. Голосование. Парламентская ассамблея. Понимаешь, о чём я? Я хочу научить Несогласных и Согласие договариваться.

Генрих прекратил бегать вокруг Артура и плюхнулся на диван напротив него. Ну что, друг? Не это ли тот самый Вечный Пат? Разве способ не этичен? Разве не эффективен?

– Мысль… – Артур снял очки, отложил их куда-то, и они пропали из голограммы. – Мысль дельная. Ты предлагаешь нам быть не галактическим полицейским и даже не галактическим судьей, а галактическим приставом, так? Исполнять волю Ассамблеи рас.

– Именно, Артур. Исполнителем воли, а не диктатором, – кивнул Генрих, откинулся на диване и затянулся. Эта идея могла быть его звёздным часом. Триумфом Земли. Маленьким шагом для одного человечества, но гигантским прыжком для всей Галактики.

– Здорово. – Уайт достал из ниоткуда те же самые очки и водрузил их на нос. – Правда, здорово. Мысль гениальная, прости, что сразу тебя не понял. Возможно, когда-нибудь в будущем мы и воплотим её в жизнь. Но сейчас… я ведь тоже хотел с тобой поговорить, знаешь о чём?

– О том, что пора наконец сказать людям правду про войну? – ляпнул Генрих и тут же пожалел. Это было камнем преткновения, и он мог спровоцировать сейчас спор, ведущий к тому, что Артур, сам того не желая, станет отрицать и мысль про Галактическую Ассамблею, с которой только что согласился.

– В каком-то смысле. Возможно, ты прав, и люди должны знать. Но это противоречит моим соображениям. Нет ни единого способа, чтобы я руководил планетой с помощью пропаганды, опираясь на тёмную сторону натуры – на страх. – Артур вздохнул и замолчал. Спора не случилось, он просто повторил свой стандартный аргумент. А ещё подвёл всё к логическому концу.

– То есть люди узнают о войне, только когда ты перестанешь их возглавлять, я правильно тебя понял? – грустно, но с некоторым облегчением спросил он.

– Да, дорогой мой Ланге. Я слишком стар для всего этого. И ты знаешь, я очень устал и не хочу досиживать срок до конца. Я бы ушёл на пенсию прямо сейчас, если бы получил согласие человека, которому я всецело доверяю, выдвинуть себя кандидатом… Готов ли ты, друг, пойти на это вместо меня?

Генрих отложил трубку и придвинулся лицом ближе к голограмме Уайта. Надо же, удивительное качество! Ему казалось, что он видит блестящую слезинку в глазу, волосы в носу, крошку от обеда в бороде. А если приблизиться ещё, может быть, он сможет и структуру волоса разглядеть? Насколько детализированно работает технология? Впрочем, о чём он…

– Артур, я и тут не управляю, ты же знаешь. Если бы не Соломон Левит и Сюзан Ричардс, колония потерпела бы крах в первый же день! Какая Земля, какое президентство?

– Ты думаешь, что я лично управляю земными финансами и экономикой? – устало рассмеялся Уайт. – Да я даже не знаю фамилий людей, которые реально разгребают последствия моих реформ. Ты хотя бы в курсе кого благодарить!

– Ладно, Артур, давай иначе. Я не хочу, никогда не хотел ничем управлять. Я слишком испорчен профессией, чтобы думать о результате, а не исследовать промежуточные состояния. Мне нет места даже на той самой Ассамблее в качестве представителя нашей расы, хотя я это место сегодня и придумал! И если уж начистоту, Генриху Ланге нет места даже в его нынешнем кабинете и уж точно нет места в твоём. Кресло президента должен занять человек, который достаточно популярен, чтобы быть избранным, достаточно умён, чтобы не хотеть этого, и достаточно морален, чтобы продолжать твоё дело, как ты и хочешь, а не рушить всё к чертям.

Артур почесал бороду, и крошка, мелкая хлебная крошка, выпала из неё и тут же пропала, не являясь более частью передаваемого объекта.

– Значит, ты об этом уже думал, Генрих? – спросил Уайт с интересом.

– Думал ли я о том, кто тебя заменит? – усмехнулся Ланге. – Да, я же вижу, как ты устал. Само собой, я думал.

– Ты всегда думаешь обо мне и даже за меня, – вздохнул его друг. – И кого же из Восьмёрки ты хочешь мне предложить?

Да, он всегда думал за Артура. А Артур всегда умел читать его мысли как открытую книгу…

* * *

Уайт прилетел, побыл меньше суток и отправился дальше. Было грустно, Генрих понимал, что, возможно, его друг и не собирается возвращаться. Это было сложно принять, но легко понять. Если Артуру выпадет шанс спасти Мари Нойманн, одну из легендарной Восьмёрки, то он обязан сделать это, как сказал сам. Можно было много говорить о правильном и неправильном решении, но Артур Уайт так решил, а если Артур Уайт что-то решил, то Генрих Ланге в конце концов всегда поддержит его.

«Марко Поло» умчался, прорезав купол, как горячий нож масло, и исчез в еле заметной вспышке в ночи. Невыносимая усталость комом накатилась на Генриха. Казалось, что сила тяжести возросла, стала больше, чем на Земле, его пригибало к поверхности, и он просто завернул в парк и сел на траву. Наверху мерцали звёзды, размазываясь и искажаясь в куполе, отражаясь в озере, по которому шла небольшая рябь. Немец был готов поспорить, что ветер, её вызвавший, – тот самый, что оставил после себя пронзающий небо корабль.

Все улетели. Скоро они окажутся там, на Конкордии. Кстати, надо как-нибудь слетать, наконец. Все герои их бесконечного эпоса соберутся в одном месте, кроме него, конечно. Казалось, что-то непременно случится.

«Только не Мари Нойманн», – думал он. Но кто? Кого он готов отпустить? Артура? Волкова, который непременно полезет спасать жену? Кинга, способного играть в рэмбо, как они все поняли в момент нападения морлоков? А вдруг он потеряет их всех разом? Генрих был уверен, что выглядит жалко в этот момент. Он так хотел лететь с ними, но Артур попросил его остаться как связного Согласия с Землёй в данном кризисе. Ох, блин, ещё и Зоам сбежал, точно. Этот Несогласный пакостник, натворивший дел и жаждущий мести, теперь на свободе. Что же он сможет натворить? На что же способен?

Посидев так полчаса, он ощутил, что его слегка отпускает, а может, просто вывело из состояния хандры и панической атаки постоянное пиликанье сообщений на телефоне. В итоге раздался звонок, и Генрих взял трубку.

– Господин Ланге, – раздался голос Алии Смит, его координатора с КАС, – с вами безуспешно пытается связаться Сэмюэл Джулиани. Я пыталась выяснить, зачем он звонит вам напрямую, минуя меня, но он говорит, это личное. Поговорите с ним, пожалуйста, но дайте мне знать, чего он хотел. – Её голос стал слегка неуверенным. – Всё-таки это моя юрисдикция.

– Непременно, Алия, непременно. – Он положил трубку и открыл сообщения. И правда, три пропущенных звонка от Сэмюэла и несколько сообщений с просьбой перезвонить. Что ещё случилось?

Говорить с Джулиани из парка ему не хотелось. Да он и не был единственным, кто торчал тут в ночи. Как только раньше не заметил, что вокруг озера сидят парочки, а по тропинкам ходят туристы? Слишком сильно ты ушёл в себя, Ланге, слишком глубоко. Стыдно даже. Встав и отряхнув помятые брюки, Генрих направился в сторону лаборатории, где располагался его личный кабинет.

На автомате отвесив несколько кивков приветствовавшим его гулякам, не разбираясь, кто из них знакомый, а кто – турист, Ланге добрался до офиса и зажёг торшер у кушетки в углу. Вроде бы только что тут лежала и читала Эби Уайт, даже плед ещё пах её детским парфюмом. Ох, молодёжь пошла. Что ж, дальше оттягивать смысла нет, и он набрал номер Джулиани.

– Доброй ночи, Генрих, – ответил тот почти мгновенно. – Я только что узнал, что президент Уайт улетел. Это очень, очень плохо. Так что у меня есть к вам вопрос. Но для начала – тревожные новости.

– Что ещё? – то ли взвыл, то ли заныл Генрих.

– Вижу, понимаю, и без того безрадостный момент. Но… погиб Шмидт. – Джулиани замолчал.

Генрих отодвинул телефон от уха. Ральф Шмидт? Тот самый, который убил добряка Томаса Прайса? Или тот, который создал для них всех возможность победы в войне? А может, тот, который вместе с Джулиани тайно разрабатывал оружие? Или, может, тот Ральф Шмидт, который принёс в Галактику возможность Вечного Пата Кумари – Григорьева в форме придуманной им, Генрихом Ланге, Ассамблеи? Какой именно Шмидт погиб? Неужели все?

– Как… когда… как он погиб? – промолвил Ланге, всё ещё не понимая, как относиться к ситуации.

– Пару дней назад. Мне почему-то забыли или не смогли сообщить напрямую. Возможно, потому что Игорь Чудин, через которого я держал связь, находился как раз в отъезде по случаю презентации коллапсатора военным Согласия. В общем, полиция и наши агенты работали над делом как над самоубийством. Он вышел в окно.

– Самоубийство… – повторил он. Это вполне могло быть правдой, вполне. Ральф мучался от того, что совершил.

– Но в итоге оказалось, что нет, – сообщил Сэмюэл. – Экспертиза показала, что вставленную в окно решётку он не мог бы выломать сам. А та была выбита изнутри его телом. Тут нужно было постараться, приложив немалую силу. А ещё выяснилось, что пропал ноутбук со всей информацией.

– Зоам… Ват Лур?! – дёрнулся на кушетке Генрих.

– Нет, это случилось примерно за сутки до его побега. Но совпадение неслучайно. – Голос Сэмюэла был взволнован и напряжён. – Либо виной сговор разных агентов Зоама, либо действовал один и тот же человек. И у меня есть теория кто. Даже не теория, а, так сказать, рабочая версия.

– Кто? – Генрих окончательно сел и достал трубку.

– Денис Богданов. Он прилетел на Землю и сразу после Москвы посетил Франкфурт, а потом Нью-Йорк.

– Это тот, кто… – имя было смутно знакомо Генриху, но он не помнил, где его слышал, так что построил фразу так, чтобы Джулиани её за него закончил.

– Да, глава безопасности Конкордии, – его отправили на Землю после атаки морлоков, и он меня предупредил о том, что Зоам планирует бежать. Каков наглец, да? – голос стал слегка злым.

Точно! Имя Сэмюэл ему называл вчера, рассказывая о побеге зууланского шпиона, и он сам уже успел передать информацию другим. Стареешь, Ланге, всё забывать стал.

– То есть всё-таки подозреваемый, – констатировал он. – Вы его задержали?

– Не можем найти, увы. Но ищем и найдём. Куда он мог деться? Его пропажа подтверждает версию лишний раз, так что, думаю, Богданов прячется где-то со своим шефом, Ват Луром, или убит им за ненадобностью… Генрих, ты представляешь себе, что будет, если З’уул получат наработки Шмидта?

Не хотелось представлять. Хотелось думать, что Зоам никуда не денется и его рано или поздно поймают.

– Если он будет долго прятаться и не проявлять себя, то может создать передатчик, отправить все данные. Ну или теракт организовать, кто знает, какие у него подручные средства имеются, – вслух рассуждал Джулиани, продолжая пугать и без того пребывающего в трансе Ланге. Генрих понял, что он держит во рту трубку, не включая её. Отвратительная привычка, чёрт побери. Нужно бросать.

– Хорошо, что Артур улетел, – пробормотал он Сэмюэлу в ответ. – Жаль, что отправился из огня в полымя.

– Да нет никакого полымя. Морлоки – ерунда, с ним лучшие охранники, там полно спецназовцев, и вообще, лично ему угрозы особой нет, я думаю. Скорее, Зоам стал бы мстить мне, всё жду, когда он попытается.

– Не боишься за Джоанну, Сэмюэл? – спросил Генрих.

– Боюсь. Само собой боюсь. – В его голосе послышалась дрожь. – Но такова наша работа. Мы каждый день должны быть готовы получить плохую весть. И она за меня боится. Что поделаешь? Если бы я мог брать Зоама на живца, то есть на себя самого, я бы тут же согласился.

– Это потому, что ты знаешь, как опасны З’уул, – пробормотал Ланге. – А миллиарды вообще не знают ничего ни о них, ни об их агенте и нависшей над ними опасности.

– Ну ты же в курсе, Артур всегда был против обнародования, – с сожалением в голосе заметил Джулиани. – Нам бы оно ой как помогло. Конечно же, сначала люди ударились в панику, но, уверен, потом проблем бы поубавилось в разы. Опять же, смогли бы изолировать связь с Земли…

– Вот и я ему то же самое всегда говорил! – перебил его Генрих посередине последней фразы, надеясь, что в голосе не сквозит обида. – Но он упорно отказывался. Однако скоро всё поменяется, – Артур так сказал.

«Артур так сказал», – чёрт, зачем ему понадобилось сообщать это Джулиани?

– Он так и сказал? – спросил Сэмюэл удивлённо и настороженно. Чёрт, чёрт, чёрт.

– Давай пока не будем об этом, – примирительно уговаривая, предложил Ланге. – Спасибо, что посвятил в ситуацию с Шмидтом и Богдановым. Но мне пора бы выспаться, тяжёлый был день.

Спорить Сэм не стал. Да уж, Генрих, и память у тебя дырявая, и язык за зубами держать не умеешь.

* * *

«…Тиеннцы получили мощнейший импульс в развитии гена и, несмотря на то что полностью уничтожили или ассимилировали другую расу, в итоге стали теми, кто пустил золотую идею Согласия в плавание по Галактике. Слёзы, которые проливает потерявший свою душу, зовут её обратно», – перечитал он вслух последние написанные им только что слова и решил, что они идеальны. Даже Григорьеву могут понравиться. Что там дальше он хотел написать? Ах, да, Вечный Пат, Юная Раса и так далее…

«В то время как люди разных рас, составляющих Согласие, думают, что борются за лучшее будущее для Галактики, на самом деле они лишь пытаются пережить всех Несогласных и занять их планеты, как земляне колонизировали Конкордию, в прошлом – место процветания одной из рас, не удостоенных приглашением в клуб избранных. Да, звучит жёстко, не так, как привыкли рассуждать в Согласии, но, если посмотреть на это ровно под таким углом, выглядит ли модель Согласия этичной?

У Земли огромный опыт войн, но и огромный опыт поисков общего языка. Это не всегда возможно, но всегда достойно самой попытки. Если мы создадим галактический совет, способный решать спорные вопросы, и Несогласные увидят силу не в нас самих, а в нашем объединении? Что произойдёт, если они пойдут не за нами, а за идеей, просто потому что альтернативой для их миров будет судьба армады З’уул – изоляция на века?

Это всё ещё не готовый рецепт, не исправление той самой Великой Ошибки Вселенной, но уже Маленький Шаг каждого Человечества на пути к тому, чтобы…»

– Мистер Ланге, Генрих! – в его кабинет ворвалась Алия Смит. – Вы опять не отвечаете на звонки! И ваш секретарь чёрт знает где шляется!

Генрих отложил ноутбук в сторону. Ну что там ещё? Почему у девушки такой дикий вид?

– О чём вы говорили с Джулиани вчера вечером? – она была зла и словно чего-то боялась.

– Да так, о некоторых обстоятельствах смерти Шмидта. Ничего такого, чтобы вы так волновались, Алия. А в чём собственно дело? – спросил он.

– А пойдёмте на улицу и сами увидите! – она схватила его за руку и потянула прочь из кабинета.

В коридоре о чём-то шептались люди, замолкающие при виде Генриха. Кто-то смотрел испуганно, кто-то сочувственно, кто-то с непониманием на лице. Да что творится, в конце концов?

На улицу они буквально выскочили. Около здания стояли люди. Жители города. Туристы. Учёные. Трое полицейских тут же подошли к Ланге, окружив его, словно взяли под охрану.

– Кто-то мне объяснит, что происходит, а? – нервы немца были уже на пределе.

– А вы нам объясните, кто такие З’уул, и почему нам не сказали, что через несколько лет нас всех уничтожит флот из миллиона кораблей? – выкрикнул кто-то слева, незнакомый мужской голос.

Вот чёрт. Информация прорвалась в массы. Словно по сигналу вслед за первым голосом раздались множество других. Люди были испуганы, они не пытались вести себя агрессивно, но полиция всё равно встала между ними и Генрихом. Он отодвинул одного из них и вышел вперёд.

– Вы позволите мне разобраться, что произошло? Только что я писал научную статью и не успел даже получить ту информацию, которая есть у вас. Я обещаю, что через час выступлю с обращением и всё объясню, хорошо? – максимально спокойно и медленно произнёс он.

Как ни странно, это подействовало, и голоса умолкли или сменились перешёптыванием. Однако, когда они направились к зданию администрации, многие пошли следом, и по пути присоединялись новые взволнованные лица.

– Что случилось? – шёпотом спросил он у Алии.

– Джулиани выступил перед журналистами и выдал им всё. И про З’уул, и про Зоама Ват Лура. Он арестован сейчас, на Земле местами паника. Тут у нас ещё всё хорошо, – также тихо ответила она.

– Ладно, я должен связаться с Артуром, пусть он принимает решение, что делать.

– Незачем. Перед отлётом Уайт назначил вас своим заместителем на случай экстраординарной ситуации. Приказ был вскрыт в КАС сразу после начала паники.

– Что? Я? Да он с ума сошёл! – Генрих чуть не споткнулся, на секунду забыв, как правильно быстро ходить в условиях марсианского тяготения.

– Сочувствую, господин вице-президент, – только и сказала Алия, её голос был и правда полон сочувствия. Ах, Артур, ну ты и подлый человек, друг! Вот, оказывается, почему ты попросил остаться!

– С решением президента Уайта я в корне не согласен, заявляю сразу, – сообщил он, как только вошёл в здание администрации. – Кстати, это вообще законно? Я же не избирался вице-президентом с ним в паре.

– Это вы американские законы вспомнили, – сообщила Смит. – У президента Уайта такое право было.

– Да уж… Ну, раз уж кризис он свалил на меня, то соедините меня с Джулиани, срочно, – попросил он, стараясь придать голосу максимум властности и в то же время отчаяния. – Хотя нет, сначала дайте мне посмотреть заявление, которое видела вся Галактика, кроме меня одного.