Земля

…Нестандартный подход. Если долго и с одной и той же позиции взирать на природу вещей, ты начинаешь замечать именно то, что ожидаешь увидеть. Условно, ребёнка с детства учат, что Солнце – жёлтый круг, а небо – синее. Деревья коричневые с зелёными кронами. Это уже устоявшиеся паттерны, по ним проще всего обучать, проще всего проскакивать простые темы, чтобы перейти к сложным. Именно поэтому новые революционные вещи так тяжело даются. Причём даже простые. Ральф помнил, что однажды прочёл, что спектр Солнца, обусловленный температурой его поверхности, находится в зелёном диапазоне, а не в жёлтом. Но наш мозг обрабатывает полученную от глаз информацию так, что родная звезда человеческой расы кажется жёлтой. Тогда это казалось забавным. Потом Шмидт позаимствовал из вычитанной информации главный принцип своей жизни.

Он никогда не был теоретиком, потому что теоретики идут в авангарде науки, а Ральф не считал себя достаточно умным для подобного. Ему нравилась механика именно потому, что в ней, казалось, всё уже открыто и изучено, и все «видные умы» из неё давно сбежали в квантовую физику, теорию относительности, теорию струн и прочие новомодные течения. Однако для таких, как Ральф Шмидт, способных заметить зелёное за жёлтым, там ещё оставалось полно работы. Он был талантливым инженером, как говорили заказчики, «способным выдать КПД сто десять процентов», что, само собой, являлось шуткой, но хорошо передавало суть его подхода: найти нестандартное применение давно известным процессам.

Когда Ральф жил на Марсе, до трагических событий, приведших его в государственную тюрьму в Берлине, то несколько раз обращал внимание коллег как раз на те вещи, которые прогрессивные умы Согласия давно оставили за бортом научного внимания. Такое непременно должно было произойти, ведь физика ти-частиц для них стала тем же, чем на Земле была классическая Ньютонова механика. Его ум, заточенный именно на копание в давно известных вещах, оказался ровно таким, какой был необходим для подобной работы.

Сейчас, сидя в заключении, не просто добровольном, а осознанно необходимом, Ральф понимал, что его мозг всё ещё нужен людям, и старался работать, изучая всё и вся касательно «устаревшей» для всей Галактики науки. Для этого приходилось регулярно запрашивать материалы, бумагу, а недавно и компьютер для ускорения расчётов и ведения записей. По той самой причине его навещал лично Сэмюэл Джулиани, ставший, оказывается, генералом за арест шпиона З’уул, Лукаша Зоммеля, который и воспользовался им для убийства бедного Томаса Прайса.

Он как мог объяснил Джулиани собственный замысел – чего именно хочет добиться от ти-частиц, и в конце концов генерал понял его. Однако, вопреки желанию самого Шмидта, Сэмюэл настоял на открытии для него лаборатории. Очень не хотелось выходить из тюрьмы, но Ральф вынужденно согласился, решив для себя, что, как только закончит работу, тут же вернётся в камеру и продолжит отбывать заключение.

Сегодня, собственно говоря, был тот день, спустя примерно месяц после визита Джулиани, когда его должны были перевезти в лабораторию. В десять утра в камеру постучали, и в ответ на его рассеянное «да-да», в неё вошёл представительный мужчина в костюме.

– Герр Шмидт, доброе утро. Меня зовут Николас, я буду вашим шофером, – представился мужчина. – У вас уже собраны все вещи? Я привёз вам костюм.

Костюм в чехле-кейсе он держал в левой руке. Ральф поглядел на свою серую робу.

– Вы знаете, Николас, я, пожалуй, откажусь от костюма. Дайте мне три минуты, упаковать книги и записи.

Под удивлённым взглядом шофера, Шмидт сложил в коробку всё, начиная с компьютера и заканчивая карандашами, взял её в руки и, кивнув Николасу, вышел из камеры. Все формальности оказались соблюдены заранее, даже не пришлось ничего подписывать – Ральфа спокойно вывели из тюрьмы, где его уже ожидал мерседес. Шмидт вздохнул. Он не заслужил такой роскоши. Но деваться было некуда, и учёный уселся на заднее сиденье, поставив коробку рядом с собой.

До Франкфурта-на-Майне машина домчала его менее чем за пять часов, Николас был отличным шофером и на трассе выжимал из нового автомобиля все его силы. Всё время в пути Ральф дремал или разглядывал родные германские пейзажи, мелькающие за окном.

Но вот настал момент, когда автомобиль въехал в городскую черту, попетлял по улицам и остановился около одного из корпусов университета имени Гёте. По звонку Николаса из здания выбежали пара человек, один в костюме, как и его шофер, а другой – в потрёпанном видавшем виды свитере. Ральф готов был поклясться, что отлично понимал, кто тут сотрудник университета, а кто – безопасности.

– Герр Шмидт, добрый день! – протянул ему руку «свитер», когда он вышел из машины. – Меня зовут Игорь Чудин, я сотрудник лаборатории физики ти-частиц, или тимии, как её иначе называют. Добро пожаловать к нам.

Ральф вытащил коробку и понёс сам, несмотря на вес и попытку «костюма» взять её в свои руки. Под восторженные рассказы Чудина, давно работавшего во Франкфурте израильского физика, оказавшегося на поверку родом из Одессы с дипломом Московского физико-технического института, он обошёл здание. Сотрудников было мало, а само строение окружала охрана – и у входа, и по периметру, и на этажах.

– Это чтобы я не сбежал? – улыбнулся Ральф «костюму», шедшему чуть позади них.

– Нет, герр Шмидт, – ответил тот без тени улыбки, – это для защиты информации. Мы же планируем разрабатывать оружие.

Тут Чудин скривился. Ральф был готов поклясться, что тому разработка оружия не по душе.

– А что вы думаете о том, что мы будем здесь делать? – уточнил Шмидт у сопровождающего.

– Я знаю цель, и я подписал документы о неразглашении, – ответил Игорь, – как и все в этом здании. Мы в курсе про нашествие З’уул и понимаем, что будем искать нестандартные методы применения физики ти-частиц.

– Но вас устраивает тот факт, что мы, возможно, принесём смерть в Галактику? – продолжал уточнять Ральф.

– Не сказал бы, что меня это радует, – замялся Чудин, – но если подумать, то следует признать, что атомная бомба спасла больше людей, чем убила. В конце концов страх перед оружием такой силы, заставляет людей искать дипломатический выход из ситуации, а не доводить её до глобальной войны. Хотя я и был невольным свидетелем ряда войн последнего времени, всё же вынужден признать, что на Земле ничего схожего со Второй мировой больше не случалось, и я скромно верю, что это заслуга ядерного оружия.

Ральф мысленно согласился с ним. Он тоже хотел создать что-то настолько разрушительное, способное отпугивать любых агрессоров, готовых идти войной на Согласие, но с надеждой на то, что этика самих его членов не даст этому оружию выстрелить.

– А вот и ваш кабинет, герр Шмидт, – указал рукой Чудин, и лицо его было смущённым. Ещё бы! Стальная дверь с крошечным окошком, в котором между двумя стёклами была тюремная решётка. На двери повесили табличку «Руководитель программы исследований доктор Ральф Шмидт».

Ральф толкнул дверь, и она распахнулась. Да. Джулиани не обманул его. Внутри и правда была тюремная камера. Маленькое окошко на улицу с такой же решёткой. Стол. Кресло, вполне себе спартанское. Пара гостевых стульев. Металлические шкафы и полки для книг и бумаг. Настольная лампа. Направо и налево из весьма тесной камеры вели две двери. Поставив коробку на стол, Шмидт по очереди заглянул в них. За одной дверью оказался санузел. Душ, унитаз, раковина. Скромно, но удобно. За другой дверью – спальня. И тут Сэмюэл не подвёл: кровать выглядела вполне тюремной, как и остальная мебель. Единственное зарешёченное окно здесь было заметно больше, с небольшой форточкой для проветривания.

– Нас предупредили не шутить на этот счёт, герр Шмидт, – заметил слегка покрасневший Чудин, – генерал Джулиани лично распорядился, чтобы в помещении быстро сделали такой необычный ремонт. Но, если вам всё же захочется сидеть и жить в нормальных помещениях, то они тут тоже…

– Ни слова больше, герр Чудин, – отмахнулся рукой Ральф, – я именно этого и хотел. Спасибо. А теперь давайте перейдём к работе, мне нужно познакомиться с командой. У нас ведь она уже есть?

Вместо ответа «свитер» пожал плечами и пробормотал что-то вроде «смотря что считать командой». Ну вот. Придётся всё создавать с нуля. Хорошо хоть времени было много, ведь он в тюрьме…

* * *

…Сколько раз Он уже приходил к Ральфу ночами? Сосчитать невозможно. Некоторые из визитов были мутными снами, расплывчатыми образами. А иногда было так, как сегодня: полное ощущение реальности происходящего.

Авансцена всегда различалась, какие-то места, либо знакомые Шмидту, либо абстрактные. Сегодня Ральф сидел на заднем сиденье машины, и шофёр мчал его по автобану. За окном мелькали какие-то городки, деревни, церквушки, заводы. Слева остался город Лейпциг, с которым у Ральфа связано немало воспоминаний молодости. Он улыбнулся. Перед его глазами стояла юная гитаристка Лена из какого-то девичьего коллектива, исполняющего поп и рок в кафе и барах. Шмидт вспомнил её тёплую руку со слегка натёртыми пальцами, постоянно работающими со струнами. Инстинктивно сжал её своей левой рукой и дёрнулся. Он и правда сжал чью-то руку. Руку, измазанную чем-то тёплым и липким.

Повернувшись влево, Ральф увидел Прайса. Тот сидел и смотрел в его глаза. Рука была, ожидаемо, в крови, как и грудь философа. В районе сердца зияла дыра. Сегодня он убил Томаса выстрелом. В прошлый раз это была стрела, торчащая из глаза.

– Ты уже не виноват в моей смерти, Ральф? – спросил Прайс голосом, который Шмидт был не в силах забыть.

– Когда ты оставишь меня, Томас?

Тот пожал плечами, поднял на уровень груди окровавленные руки и осмотрел их, словно удивляясь, после чего снова уставился в глаза инженеру.

– Ты же знаешь, что мне тоже надоело умирать снова и снова. Это твоя воля, а не моя, – сообщил он с неким равнодушием в голосе.

– Но я уже извинялся, – повторил привычную мантру Ральф, понимая, что призрак ей не внемлет.

– Тогда почему я снова здесь?

– Потому что я снова убил тебя, Томас.

– Да! Именно! – воскликнул тот и закрыл лицо руками. Когда он отдёрнул их, лицо тоже оказалось перемазано в крови. – Может, ты уже прекратишь?

– Видимо, таково моё наказание. Проживать этот миг снова и снова.

– Но оно ещё и моё наказание. А мне-то за что такое? – спросил призрак и попытался заткнуть рукой рану на груди, откуда продолжала идти кровь. – Вроде я – жертва, а не убийца. Мне бы уже на покой.

– Я не знаю, Томас, – Шмидт чувствовал, что плачет. – Возможно, так ты продолжаешь жить. Хотя бы и умирая.

Англичанин закинул ногу на ногу, ловко протиснув её за сиденьем водителя, приложил окровавленный палец к окровавленным губам и задумался.

– Ты знаешь, – он поднял палец и слегка покрутил им в воздухе, – в этом что-то есть. Если так я живу, вечно умирая вновь и вновь, то есть какой-то смысл. Не бывает бытия без смысла.

– Ты должен мне что-то показать кроме моей вины? – уточнил Ральф, робко хватая Томаса за вторую руку.

– Вероятно.

– Тогда что именно? Что? Скажи мне, наконец! – Ральф кричал так, что, казалось, машина, подергиваясь на трассе, начинала мчаться в сотни раз быстрее, разрывая пространство и время. – Мне больно видеть тебя таким, Томас! Я хочу, чтобы это прекратилось! Мне умереть вместе с тобой, да?

– Нет. Определённо нет. Смерть будет для тебя облегчением, а ты жаждешь наказания. Ты не умрёшь. Сейчас не умрёшь. Я имею в виду, не умрёшь в реальности, – призрак улыбнулся и попытался вытереть его слёзы, но лишь смешал их с кровью.

– Тогда дай мне то, ради чего ты живёшь и умираешь каждую ночь!

– Я… Я не могу. Не сейчас, Ральф, – развёл руками Прайс. – У меня нет ответа, он должен найтись в тебе самом.

– Что же может найтись во мне самом? Ты же знаешь всю мою жизнь, я весь на ладони.

– Лаура? – Томас, казалось, был само сочувствие. Ральф даже верил, что тот, будучи хорошим человеком, и правда соболезнует ему в его давнишнем и вечном горе.

– Лаура… Девочка моя… Она всегда будет со мной, но никогда больше ко мне не придёт. Ты… заместил её.

Шмидт чувствовал жгучее желание разреветься, представляя образ дочери, но она ускользала от него, а слёзы больше не текли из глаз, будто не хотели вновь оплакивать ту, из-за гибели которой и он сам стал причиной чьей-то смерти.

– Это не моя вина, Ральф, – Прайс сложил ладони в молитвенном жесте. Конечно же, не его. Немец сухо кивнул.

– Ну а что ещё есть в моей жизни? Я сижу в тюрьме. Работаю над нелюбимым, но важным для Согласия и Человечества проектом. Общаюсь с тобой ночами. Вот и всё, собственно говоря, – он понимал, что так всё и есть, в его жизни и в самом деле довольно пусто.

– Почему же важный для всех проект тобой так нелюбим? – Томас, казалось, заинтересовался, он снова закинул ногу за ногу и затянулся невесть откуда взявшейся сигарой. Дым выходил из дыры в груди. Позёр.

– Наверное, чтобы разобраться, нужен психолог. Даже психотерапевт. Но я сам не пойму, я – всего лишь инженер. Куда мне до самоанализа?

– Будь я живым, я бы мог тебе помочь, ведь философы – инженеры человеческих душ, – ответил Томас.

– Это моя фраза, – вспомнил Шмидт. – Но я говорил её не тебе, а Григорьеву.

– Ну так и поговори с ним, за чем дело встало? Может, он даст тебе ответ, раз я не могу?

Мысль была такой обжигающей. Пётр всегда видел в Ральфе человека. Даже тогда, когда Шмидт пытался и его убить. Какое счастье, что не удалось.

– Я позвоню ему. Непременно позвоню, – пообещал он призраку.

– Отлично, – кивнул тот. – А теперь прости меня, я должен сделать тебе больно.

Ральф заорал, когда сигара в руках Прайса превратилась в нож, и он занёс его для удара.

В момент, повторяющийся из раза в раз, Шмидт всегда просыпался.

За окном стояла поздняя ночь, но сколько конкретно было времени, он не знал. Может быть, часа три. Или пять.

Вытерев испарину со лба, Ральф включил ночник и посмотрел на часы на стене. Половина шестого. Осень, рассвет поздний, поэтому и темно. Значит, в Санкт-Петербурге уже половина восьмого, так? Ральф взял с тумбочки телефон и нашёл номер Петра Григорьева, имеющийся у него в записной книжке с марсианских времен. Уместно ли звонить? А, чёрт, почему бы и нет? Он нажал вызов.

– Алло? – удивлённый голос русского окончательно разбудил его.

– Пётр, здравствуйте. Это Ральф Шмидт, – он говорил по-немецки, зная, что и для Петра это будет понятный язык. Более понятный, чем английский.

– Ральф? – голос стал ещё более удивлённым, с некой ноткой тревоги, толикой страха и с крохотной, но всё же различимой каплей радости. – Вы… Вы уже вышли из тюрьмы?

– В каком-то смысле я никогда не выйду из неё, – Ральф произнёс слова, понимая, что это правда. Это давно стало его правдой.

– Я понимаю вас, – даже не видя русского, Шмидт ощутил, как тот кивнул. На заднем фоне было слышно позвякивание ложки о чашку.

– Вы завтракаете? – зачем-то спросил Ральф.

– Уже давно позавтракал, я рано встаю. Я уже в университете, – ответил Пётр. – Так чем обязан такому неожиданному звонку?

– Томас… он приходит ко мне ночами.

– Как у Достоевского? – уточнил Григорьев. Надо же, в каком-то смысле и правда как у Достоевского[35].

– Возможно, – согласился Ральф. – Может, не до конца так. Он все время приходит и умирает вновь и вновь.

– Вы хотите, чтобы он перестал приходить? – уточнил русский. Григорьев стал ещё и психологом?

– Нет, я хочу, чтобы он перестал умирать, – со вздохом ответил Шмидт.

– Так, – Пётр сделал некоторую паузу и, судя по звукам, отпил из чашки кофе… нет, чая. Григорьев любит чай, а не кофе. – Так. Я не психолог. Я не смогу помочь вам… и ему… Но…

– Но он сказал, что вы сможете! – умоляюще перебил его Шмидт. – Философы – инженеры человеческих душ! Он сказал, что, может, дело в моей работе, но я не до конца понимаю, что именно в ней меня мучает.

– …Но я готов выслушать вас, у меня есть полчаса до лекции, так что вы можете передать мне всё, что происходит в вашей жизни, – закончил фразу Пётр.

Понимая уровень допуска Григорьева, Ральф за пятнадцать минут рассказал тому всё. Как Джулиани перевёз его из тюрьмы обычной в лабораторию-тюрьму. Как они с командой физиков развивают концепцию галактической бомбы. Как Томас является ему несколько раз в месяц, а порой и каждый день. Как они разговаривают и как философ отправил его к Петру. Говоря о том, о чём он не разговаривал ни с кем другим, Ральф чувствовал, что ему становится легче. Так легко, оказывается, открыться своей жертве. Григорьев ведь был таким же, как и Прайс, только его он убить не сумел.

– Что ж, Ральф… – голос Петра был спокоен, словно он не выслушал только что полную душевных терзаний историю несчастного убийцы. – У меня есть что сказать тебе. Это может тебе помочь.

– То есть ты всё-таки психолог? – улыбнулся в трубку Шмидт, понимая, что его улыбку никто не увидит.

– Нет, я, как ты верно подметил, инженер человеческих душ. Я не сниму с тебя чувства вины и не лишу тебя плохих снов. Но я скажу тебе кое-что важное. Та бомба, которую вы создаёте… Перестань этим заниматься.

– Как же так? – Ральф опешил. – Она же нужна для выживания!

– Почитай воспоминания Сахарова[36]. Он до конца жизни жалел о своём изобретении. Не создавай смерть. Ты сказал, что должен мыслить нестандартно. Попробуй и здесь найти нестандартное решение.

– Да что я могу сделать такого, чтобы не убивать, но защитить Землю от армад З’уул?

– Ну… я не физик. Но если ты хочешь верить, что Томас не зря к тебе приходит, что он хочет что-то тебе сказать, то ищи выход в дне сегодняшнем и завтрашнем, а не вчерашнем. Мысли так, как не мыслит никто другой. И пусть Томас, его миролюбивый дух, немного живёт в твоей работе. А сейчас мне пора на лекцию. Ты… звони… Я всегда готов пообщаться.

Петр Григорьев всё-таки удивительный человек. Ральф ещё не знал, каким будет то самое нестандартное решение, но почему-то поверил, что он его найдёт. Если Пётр и Томас верят, как может не верить он сам? Время остановить проект Манхеттен[37]…

* * *

…Свитер, который был на Игоре Чудине в тот день, когда Ральф только приехал во Франкфурт, в свою «научную тюрьму», как он стал называть лабораторию в университете Гёте, куда-то бесследно пропал уже на следующий день. Чудин был учёным, умным, напористым, знающим, но, увы, совершенно без таланта создавать новое. Однако оказался великолепным администратором. Как выяснилось, в тот день, он лично таскал приборы и прочие вещи и потому оделся «по-домашнему». В обычное время Чудин носил костюм-тройку, галстук, из кармана пиджака всегда торчал платочек, а в кармане жилета находились часы на цепочке. Этим своим одеянием и доброй улыбкой он напоминал Прайса, будучи слегка его выше и сильно моложе.

Шмидт решил, что привлечь Чудина на работу было шуткой Джулиани, пока не понял, какую неоценимую помощь тот ему оказывает. Любые данные, запрашиваемые Ральфом, любое оборудование, любые специалисты – прибывали к нему точно в обещанный срок. А запросы у Шмидта были фантастическими. Иногда ему казалось, что запроси он парравианских оружейников, и тех доставят мановением лёгкой руки Чудина. Так что этого человека он полюбил всей душой, осознавая, что если они и продвигаются в проекте, то лишь благодаря этому волшебнику.

С ним на постоянной основе работали ведущие математики, физики, программисты со всего мира. Пару раз в разговорах с ним Джулиани даже шутил, что ещё недолго и на Марсе останутся одни философы и врачи, ведь Шмидт как пылесос забирал ещё и ещё. Основными «рабочими лошадками» у него являлись давние коллеги с того же Марса – квантовый физик Роберт Смит и лучший в мире специалист по теории струн Эрик Олссон. Причём Смит сразу понял ситуацию Шмидта и даже порой шутил над его самозаточением, не держа зла, а швед, в отличие от американца, явно считал Ральфа убийцей, но продолжал с ним работать, не сближаясь эмоционально и тактично держа за зубами все претензии. Немец и не узнал бы о них, если бы ему не поведал Джулиани. Генерал объяснил, что Олссон сначала упирался и не хотел лететь работать в команде бывшего убийцы, но Чудин убедил его тем, что именно здесь и сейчас тот будет не изучать то, что уже создано в Согласии, а творить абсолютно новые технологии.

Сложность его «бомбы» заключалась в том, что она не давала цепного эффекта, то есть количество энергии, требуемое для «разворота» спина всех ти-частиц в ограниченной области пространства, было колоссальным. При этом ограничить это пространство было сложно: частицы начинали перемешиваться с другими, и эффект сравнительно быстро пропадал, однако последствия «взрыва» для остальной Вселенной оставались неясными. Сам принцип прост: нарушение течения времени в ограниченном пространстве приводило к полному распаду материи, так как вещество сдерживалось лишь его правильным ходом. Для примера представьте себе обратный эффект внутриатомных сил – нейтроны и протоны переставали держаться и начинали отталкиваться друг от друга, а электроны сталкивались. А то, что происходило на кварковом уровне с бозонами и лептонами, вообще не поддавалось описанию. Учёные пока что толком не понимали, будет ли это просто распад или же временное строительство микровселенной с абсолютно новыми принципами. Провести эксперимент было невозможно на данный момент, поэтому они ограничивались моделированием.

В итоге их усилия сводились к работе по трём направлениям: создание модели взрыва, поиск способа его изолировать и оценка энерговооружения бомбы. Она должна помочь уничтожить флот противника и стать дамокловым мечом в его родной Галактике, принуждая всех к миру. Раз З’уул уважают только силу – им покажут такую силу, которая заставит их склониться. Так хотелось думать. Порой, когда Шмидт глядел на свою работу со стороны, он ужасался. Сомнения он высказывал только Джулиани, но тот абсолютно серьёзно отвечал, что «добро должно быть с зубами».

«А что говорит по этому поводу Артур Уайт?» – уточнил как-то Ральф и даже по телефону почувствовал, как замялся генерал.

«Президент не в курсе всех деталей. У меня есть особый бюджет, идущий на ваш проект, но время ещё не пришло. Я хочу, чтобы мы представили результат сразу всему Согласию, на общий суд», – отвечал Сэмюэл.

Это не успокоило Шмидта, отнюдь. Он представлял себе, как к его репутации убийцы будет добавлено слово «массовый». Мысль, что Ральф станет причиной смерти даже не миллионов, а миллиардов или триллионов людей, пусть даже очень плохих и Несогласных, пугала его до чёртиков. Неужели это в крови у немцев? Не станет ли он более проклинаемым, чем Гитлер? Шмидт всю жизнь работал на военных, оправдывая себя тем, что цель – защита, попытка избежать смертей. Однако в данном случае у него было твердое понимание, что выпускаемый из бутылки джинн способен уничтожить уже не только одну планету, но всю Галактику. Что, если его технология попадёт в руки Несогласных? Как быстро Вселенная сгорит в огне?

Уже полгода Ральф не мог найти то самое нестандартное решение, о котором ему говорили Григорьев и явившийся во сне Прайс. Это ещё больше изводило Шмидта, ему казалось, что проект буксует не столько из-за того, что есть объективные причины, сколько благодаря личным сомнениям. Сотрудники, казалось, сомнений были лишены. Для Смита и Олссона задача стала в первую очередь научным вызовом, они, как и все хорошие учёные, виновные в массовых убийствах, не думали о последствиях, лишь о том, насколько красивое решение сумеют найти. Чудин, с кем он особенно сблизился, при упоминании этической проблемы лишь философски улыбался и говорил, что история их рассудит, а Согласие всё равно пока что ничего не решило и, пока проект не готов, нечего и обсуждать. Говорил, что, если бы его любимый Оппенгеймер не создал атомную бомбу из-за того, что просто не смог, стоило ли бы ему переживать из-за последствий того, чего не настанет? Но и это не успокаивало Ральфа. Что бы сказала Лаура, узнав о том, чем сегодня занимается её отец?

Одним словом, работа завязла, Шмидт сутками напролёт старался ничего не делать, думая лишь о другом оружии – не несущем смерть. Он был уверен, что хоть через десять лет, но найдёт другой путь. А пока что пусть его сотрудники верят в то, что создают бомбу…

* * *

…Он сел на кровати. В комнатке было тесно и темно. Однако в лунном свете, проникающем в окно, был виден силуэт, стоящий у двери. Снова Он пришёл. Ральф попытался нащупать включатель светильника, но…

– Не нужно света, герр Шмидт, – сказал Томас. Что ж, не нужно, так не нужно. Ещё один странный каприз убитого им философа. Удивительно, ему первый раз снилось, что он в собственной комнате. Да как реалистично снилось! И голос у Прайса был странный, впрочем, чего только не случалось во снах.

– С чего начнём сегодня? – спросил он, стараясь занять более удобную позу и удивляясь, что его глаза слипаются, такого тоже никогда не было. А ещё, неожиданно, хотелось пить и в туалет.

– Как вам здесь живётся? – ответил вопросом на вопрос силуэт.

– Как видите. Это моя комната. Больше, чем я заслуживаю, – заметил Ральф и почему-то зевнул.

– Вы точно не заслуживаете и меньшего. Но я не буду вашим судьёй.

– А кто будет? Кто будет, Томас? – хотелось встать и схватить Прайса за грудки и как следует потрясти.

– Пусть будет Согласие. Как они отнесутся к тому, что вы снова станете предателем?

Ральф удивился. Что-то новенькое. Это подсознание подсовывает ему такие вопросы?

– С чего бы мне снова становиться предателем? – спросил он. – Я как раз пытаюсь служить человечеству, а не себе. Зачем мне предавать Согласие? – Шмидт замялся. – Зачем мне снова так поступать?

– Хорошо, – быстро согласился Прайс, – об этом позже. Давайте вспомним о том, как всё было в первый раз.

– Ты прекрасно знаешь, – фыркнул Шмидт. – Мне ввели какой-то биоагент, заставляющий меня реагировать на определённые слова в письмах, я становился злым и неконтролируемым. И я убил тебя.

– А ты не думал, что на самом деле это было единственное время в твоей жизни, когда тебя не контролировал абсолютно никто? Ты и только ты решал, чего ты хочешь, – начал философствовать Прайс.

– То есть я превратился в животное, отринул культурные надстройки? Ты об этом? – уточнил он. Разговор шёл не так, как обычно. Всё было не так, как обычно. Это было и интересно, и пугающе одновременно.

– О, не всё так просто! – засмеялся философ, и смех его казался каким-то нервным, обрывистым, несвойственным ему. Хотя откуда Ральфу помнить, как именно смеялся Прайс? – Ты хотел убивать тех, кто стремился менять тебя, твою этику. Ты очень хотел. И ты это сделал именно благодаря биоагенту, который ты упомянул.

Да, всё так. Под сердцем защемило. Шмидт вспомнил, как он потерял дочь и как из-за этого потерял и себя тоже. Он озлобился, начал искать виноватых и нашёл их в представителях иной этики и морали, в тех, кого европейцы пытались изменить и кто отомстил лично ему за всех. Потом уже Ральф узнал, что Лукаш Зоммель, псевдоследователь, сваливший всю вину на мигранта, был шпионом З’уул, готовившим «живое оружие» на случай будущих переговоров с Согласием. Его использовали как пешку и сняли с доски, как только представилась возможность разменять Шмидта на жизнь Прайса.

– Ты же в курсе, что озлобился я из-за лжи, из-за того, что мне указали пальцем не туда. Если бы этот Зоам Ват Лур не соврал мне, я бы никогда не стал так относиться к этике Согласия и их методам.

Казалось, что его слова вызвали интерес у Томаса, он слегка приблизился к Ральфу, но тут же отошёл обратно к двери.

– А что, если бы они не были лживыми? Если бы всё, что сказал тебе тот… Зоам Ват… оказалось правдой? Тогда ты так же ненавидел бы Согласие, не так ли? А значит, ненависть у тебя в крови, ты просто ищешь повод снять с себя ответственность.

– Я? Повод снять ответственность? – хотелось рассмеяться. – Ты же видишь, я – в тюрьме. Принял ответственность в полной мере, причём сам на этом настаивал.

– Но ты не думал о том, что раз в тебе жила скрытая ненависть к изменению Этики, то она никуда и не делась? Ты всё ещё способен предать Согласие. Как ты считаешь?

Ральф вздохнул и замер. А что, если англичанин прав? Что, если он и правда спящий предатель, которому и биоагент никакой не нужен, поскольку ненависть к Согласию давно заложена в его душе?

– Ты… Ты не можешь меня обвинять в подобном, – только и смог ответить Шмидт.

– А кто, если не я, Ральф? – засмеялся холодным, острым смехом его оппонент.

– Никто, Томас. Никто не может обвинять человека в том, чего он не совершал. Я не философ и не психолог, и не понимаю, к чему ты клонишь.

Сказав про непонимание, он внезапно как раз всё понял. Томас Прайс всегда был миролюбивым и рьяным сторонником Согласия как сверхцивилизации, основанной на эволюции морали, а не на сиюсекундных законах и выгодах. Человек, столь стройно этически выстроенный, никогда бы не стал говорить о таком. Никогда бы не стал обвинять человека с ножом в кармане в том, что он может кого-то убить. Это был не Томас Прайс. Нет, Ральф знал, что всё время с ним говорил не Томас Прайс, во снах философ был его лучшей стороной, которую он убил и которая стремилась вернуться. Но сейчас тот, кто стоял перед ним, напротив, являлся дьяволом, дремлющим в глубине его жалкой преступной души.

– Ты не Томас, – сухо сказал он и сжал кулаки.

– Угадал, – произнесла фигура и издала смешок. – Кто же я тогда?

– Ты – Ральф Шмидт.

– Пусть будет так, – согласился собеседник.

– Раньше ты не приходил. Зачем ты здесь? – спросил Ральф, надеющийся, что настоящий Шмидт – он, а не то коварное чудовище у двери. – Ты пришёл вернуть меня ко злу? Ты же знаешь, что я делаю всё для Согласия. Я даже остановил изготовление бомбы, которая должна была уничтожить З’уул, и придумал коллапсатор, чтобы просто заморозить их на миллионы лет…

– А вот тут интересно! – перебил его «плохой» Шмидт. – Рассказывай подробнее! Что ты там придумал? Кому-то уже об этом сказал? – его голос звучал напряжённо и слегка испуганно.

– Что с тобой? – Ральф почувствовал себя перехватившим инициативу. – Неприятно слышать?

– Весьма. Мне нужно знать, кто ещё в курсе про изобретение. – Казалось, что из него выпытывают информацию. Но зачем ему же самому, пришедшему к себе во сне, это делать?

– Уже идут испытания в секторе Паррави. Само собой, все в курсе. Мы несколько лет этим занимаемся, – ответил он, пожав плечами.

– Чёрт. А ты уверен, что оружие действительно сильное? У тебя есть чертежи? – силуэт стал приближаться к нему.

– Это оружие судного дня, последний аргумент. – Ральф следил за тем, как его же силуэт приближается. – Все чертежи у… Стой! – в лунном свете он увидел испуганные и озлоблённые черты незнакомого человека. – Ты не я! Ты не я!

Ральфу захотелось проснуться, но он никак не мог. Что происходит? Незнакомец навис над ним.

– Отдавай все чертежи, иначе ты покойник! – зашипел мужчина, внезапно схватив его за шкирку.

Было страшно, будто наяву. Впрочем, во сне всегда страшно. Хотя обычно в это время он просыпался.

– Всё на моем компьютере, но я не дам тебе пароль, – заявил он, решив, что всё же герой, а не злодей.

– Тебе кажется, что ты – смельчак, Шмидт? – в руках собеседника мелькнуло что-то металлическое, и Ральф почувствовал, как отрывается от кровати, зависая над ней, словно его поднимал какой-то силач из фильма. Но его никто не держал.

– Я могу сейчас пробить тобой окно и расплющить твоё тело о землю. Веришь мне, Ральф? – спросил его собеседник.

– Ты… Зоам? – только и выдавил он из себя.

– Я? О нет, но я прилетел за ним, – засмеялся мужчина. – В одном ты прав, я из тех З’уул, которых ты бахвалился уничтожить. Но я заберу твои наработки и уничтожу вас первыми.

– Ты не узнаешь пароля, – Ральф чувствовал, как кровь пульсирует в висках, а глаза становятся красными.

– Вообще, я пришёл, чтобы забрать тебя в Нью-Йорк, всего-то навсего, – улыбка на лице шпиона З’уул не предвещала ничего доброго. – Ты был нужен, чтобы вытащить капитана. Я бы привёз тебя туда и заставил бы Джулиани запаниковать. Придётся найти другой способ сделать это. Основа плана не меняется.

– Ничего у тебя не выйдет, – Ральф пытался брыкать ногами, но всё было бесполезно. И он понимал, что говорит какими-то клише, и с этим тоже не мог ничего поделать.

– Я заберу твой компьютер с собой, спасибо. Пароль взломаю рано или поздно, не сомневайся. Но живым ты стал уж слишком опасным, и мне проще убрать тебя сейчас, чем подчищать следы потом.

Шмидт почувствовал, как комната начала смещаться, и ощутил резкую боль, когда его тело высадило решётку, проломив окно, и, сопровождаемое стеклом и железом, устремилось вниз. В такие моменты он обычно просыпался. Но не сегодня.

Томас, вот и расплата. Прощай. Лаура, милая, я иду к те…