Марс

Генрих никогда не хотел быть главным. Как социопсихолог, он прекрасно вдоль и поперёк изучил самого себя. Если бы его попросили описать себя вкратце, Ланге свёл бы всё к архетипам Юнга и заявил бы, что он Мудрец, Искатель и Ребёнок. Возможно, где-то таились Воин и Бунтарь, но Правителя, обладающего чертами лидера, или Монаха, способного окружать заботой, в нём было очень мало.

Однако должность «руководителя Марсианской колонией» являлась формальной, он знал, что та представляет собой лишь ширму, витрину, популярную в обществе и удобную администрации Уайта. На деле за ним был целый отдел управленцев, которые подчинялись ему только на бумаге. Сюзан Ричардс отвечала за снабжение и хозяйство, Соломон Левит, как бы это ни было смешно, регулировал финансовые потоки, Дитрих Шнайдер курировал туристическую отрасль, Алия Смит была координатором с КАС. У них даже имелась юридическая «дирекция». А вот научные группы были независимы, хотя в каждом институте работал администратор, еженедельно отчитывающийся перед Алией и бегающий к Сюзан, выбивая очередное оборудование.

Ланге, который регулярно пропускал все собрания, оставлял за собой только одну роль, не отдавая ее никому скорее из интереса, нежели из жадности: он был связующим с инопланетными представителями колонии. Ну и, само собой, участвовал в ряде исследований, из которых особенно выделялась теория, растущая вокруг возникшей годы назад модели Хилл – Ланге. В научных кругах она получила пока неформальное название «Концепция множественного влияния на Согласие». Название предложил он сам, и, хотя его пока не закрепили документально, из уважения к Генриху в сводках и проектных записях так обозначали немалое количество изысканий.

Последнее уточнение, касающееся влияния Несогласных на плотность Согласия, было выявлено и статистически обосновано. Это огромная удача, но для того, чтобы продвинуться дальше, требовалось пройти ещё немалый путь. Социологи, биологи, психологи, историки, даже химики трудились над попыткой определить, каким именно инструментом достигалась та самая зависимость и почему действовала. И, несмотря на участие видных учёных других рас Согласия, пока что они находились всё в том же неведении. Параллельно требовалось внести новые факторы в модель Хилл – Ланге и оценить вероятности и плотности возникновения союзов, подобных их Согласию, в масштабах галактик и Вселенной. Поэтому Генрих был чрезвычайно счастлив прибытию Джессики Хилл, надеясь на то, что с ней все пойдёт быстрее.

Как ни странно, но в проекте работало много русских, – гораздо больше, чем в других направлениях. Возможно, потому что в основе лежали программирование и математика, а может быть, из-за Валентина Сташевича, который, работая в проекте с первых дней, не стесняясь, привлекал «самых лучших» специалистов. Они, по невероятному совпадению, оказывались той же национальности, и многие даже учились с ним вместе в Московском Ломоносовском Университете. Одной из первых он «выпросил» на Марс Юлию Швецову – педантичного алгебраиста, интересовавшую, как казалось Генриху, Валентина не только как коллега. Впрочем, девушка, которая и правда была умна, являла собой противоположность здоровому и весёлому Сташевичу, будучи невысокой, хрупкой и очень скромной, чем-то напоминающей Джессику Хилл и, видимо, никакой романтики на Марсе не планировавшей. Но и кроме неё, Валентин вытащил человек шесть или семь. Нет, Генрих знал поимённо каждого участника проекта, просто не помнил, кто именно рекомендовал ему Армена Саргсяна. Армянский программист до этого работал в США, но, будучи родом из Еревана, учился в Москве, так что с некоей вероятностью мог также быть протеже Валентина.

В общем, когда к нему пришёл Сергей Хабаров и сказал, что его направили присоединиться к проекту, Ланге был свято уверен, что и здесь постарался Валя. Боже, ну почему его брат, занимающийся физикой, и, надо заметить, прекрасно влившийся в пару команд и десяток проектов, не занимался протекцией? Будто бы вся «местечковость» досталась лишь одному из близнецов.

– От Валентина? – спросил Генрих, повернувшись к Сташевичу, сидящему на своём излюбленном месте в углу лаборатории. Сташевич непонимающе посмотрел на него и на Хабарова и развёл руками.

– Нет, мистер Ланге, меня попросила подключиться мисс Хилл, – парень натужно улыбнулся.

Вот как. Джессика. Ну и хорошо. Генрих указал на свободное рабочее место.

– Замечательно. Садись, Валентин даст тебе все доступы. Ему и расскажи, чем ты так поразил Джесс, что она украла тебя из команды Комацу.

– Ну, не то что бы прямо украла. – Сергей занял место, поправил клавиатуру и размял пальцы, похрустывая суставами. – Мисс Хилл и мисс Комацу договорились делить меня поровну.

– Надеюсь, Джесс и Мичико не пришлось из-за тебя драться! – засмеялся Валентин, подходя к его столу. – Что ж, входи под своей учётной записью, ага, кликай и формируй запрос…

Дальше Генрих слушать не стал, рядовая инструкция по доступам и постановке задач. Его больше волновал сам результат, а процесс программирования оставался для него немыслимо скучным и непонятным. Он вышел из помещения, оставив команду из пятнадцати человек работать, и проследовал в собственный – личный, а не официальный – кабинет. Основной находился в другом корпусе, в здании администрации, минутах в семи пешком отсюда, и там учёный не очень любил бывать. Здесь же висела табличка «Генрих Ланге», а не «Руководитель Администрации колонии „Марс“». Зато внутри помещение было роскошным. Левитирующее кресло за столом – подарок Кен-Шо, два других кресла, уже обычных, и пара диванов рядом с журнальным столиком – место отдыха и приёма посетителей, книжные шкафы, кухня, санузел с душевой, «тёмный» уголок с кушеткой, чтобы солнце не мешало думать, и балкон с видом на пруд, чтобы наслаждаться светом, когда его мало.

Вот конкретно сейчас Генрих решил, что балкон – отличное место, после прохлады лаборатории ему хотелось погреться в иллюзии солнечного тепла, так что он проследовал прямо туда, достал из кармана трубку и затянулся. Ему вспомнились похороны Сунила Кумари, и Ланге тяжело вздохнул, выдыхая сизый сладковатый дым. Всего два дня прошло, на Земле он задержался лишь на несколько часов. Навещать ему было особо некого, болтать с Артуром казалось кощунством, так что, пожав руки куче знакомых и незнакомых людей на поминках, они вместе с Ламбером, Юсуфом Демиром и Чон Ха Юн, которые тоже изъявили большое желание почтить гуру в последний раз, вернулись на Марс. Ланге вспоминал тяжёлые горы Ладакха, словно прибивающие к земле всю скорбь мира, звенящий искренностью воздух, простоту и доброту людей, окружающих их разношёрстную делегацию. Вспоминал тихие и торжественные речи на поминках, грустные глаза соседей по столу, особенно Петра Григорьева. Что тот сказал про труд, над которым они работали с Кумари? Что-то вроде «Теперь мы начали главный труд. Новая книга будет о возможности сосуществования с Несогласными, этическом и нравственном аспекте такого сосуществования».

Вот ведь странно, Пётр и Сунил пытались найти какую-то возможность жить в мире с Несогласными, а команда учёных здесь выстраивала модель на основании концепции от тех же Григорьева и Кумари, в которой сильные Несогласные приводили к возникновению большего количества склонных к Согласию рас. Получается, Вселенная каким-то образом исправляет собственную ошибку, а именно появление рас, лишённых эмпатии в широком смысле, а люди, предположившие подобное, сами же хотят лишить Вселенную естественного механизма, прекратив ту самую «активность» Несогласных. Как-то странно. Глупо же, разве нет?

Генрих опустил трубку и до боли сжал переносицу пальцами левой руки. Глупо ли? А что, если он просто что-то не знает, не понимает, каким образом две мысли одновременно уживались в спаянных чертогах разума индийского и русского философов?

Он ворвался в кабинет, попутно запихивая трубку в карман и ища, где же его телефон. О, вот же, на столе. Ланге схватил тонкое устройство с полупрозрачным экраном и начал листать записную книжку. Ага, так, Григорьев. Вызов.

– Генрих? – удивлённо произнёс голос по ту сторону космической бездны.

– Да, Пётр. Добрый… э-э-э… – только сейчас Ланге понял, что даже не знает, где сейчас философ, в Нью-Йорке или в Санкт-Петербурге, и, вообще, какое у того время суток.

– Вечер, – услужливо подсказал собеседник, успокоив Генриха, – в Петербурге половина девятого вечера. Ты уж прости, не знаю, какое время в Прайс-сити, так что просто здравствуй.

– Пётр, расскажи мне, пожалуйста, о вашем труде, ну о сосуществовании с Несогласными, – Ланге решил, что лучше побыстрее перейти к делу, пока мысль не умчалась из головы.

– А что именно тебе поведать? – то ли удивился, то ли обрадовался русский философ.

– Всё, Пётр. Поведай мне всё.

* * *

Год назад Согласие отправило флот на перехват авангарда сил З’уул. Само собой, Генрих не видел кораблей, но помнил, как его тогда удивило отсутствие милитаристских сообщений, пропаганды, заверений в скорой победе и всём подобном, к чему земляне были весьма привычны. Его бабушка, когда сам Ланге был ещё мелким мальчишкой, рассказывала, какие сказочно красивые рекламные ролики войны транслировали заявления руководителей Третьего рейха[20]. Они были такими патриотическими, такими захватывающими дух, пока не забрали её отца. Однажды Дитрих Беккер уехал из отпуска обратно на Восточный фронт и сгинул под Сталинградом вместе со всей армией Паулюса. Не самая красивая страница в истории его семьи, но одна из самых значимых. Для себя Ланге раз и навсегда запомнил, что пропаганда оболванивает. Поэтому ему, как социопсихологу, было весьма интересно, как поведёт себя в такой ситуации Согласие.

И оно выдержало тест. Не поднялось никакой шумихи. Не организовывали агитмероприятий. Не звучали бравурные марши и лозунги. Где-то далеко был созван флот из разных уголков и систем Галактики, тысячи и тысячи кораблей сжигали миллиарды гигаватт-часов энергии, устремляясь за оконечность пояса Ориона навстречу неведомому врагу, но никто и нигде об этом не болтал. Как передавал им Ричард Хейз, на советах Согласия вопрос поднимался лишь дважды: когда было принято решение об операции и когда отдавали приказ о её начале. Всё.

На Земле о войне, как и в целом об угрозе, исходящей от неведомых З’уул, знала жалкая горстка людей. В основном, спецслужбы и те, кто столкнулся с Зоамом Ват Луром. Каждого из них, в силу добрых традиций, заставили подписать соглашение о неразглашении. Но внутри этой малой группы, насколько Генрих знал, о войне судачили постоянно. Ждали новостей. Пытались «изобрести супероружие». Рассуждали о стратегии защиты планеты в случае неудачи Согласия. Тысячелетия конфликтов научили землян, что битвы можно избежать, только будучи к ней готовым, поэтому, стоило только людям узнать про грядущую, а в каком-то смысле и про уже идущую войну, все их мысли волей-неволей настраивались на неё.

Но среди всей массы верующих в военное решение нашлись два человека, которые отказывались взять в руки флаг и посылать людей на фронт. Это были Сунил Кумари и Пётр Григорьев. А теперь русский философ остался и вовсе один.

«Генрих, война не может быть целью Вселенной. Посмотри, как прекрасно в ней устроен баланс! Планета миллиарды лет вращается вокруг звезды, не падая на неё и не улетая с орбиты. Только благодаря этому балансу центробежной и центростремительной сил она даёт время развиться жизни. Мы так же должны найти баланс между Согласием и Несогласными, в том числе З’уул».

Потом Григорьев рассказал ему об идее «вечного пата» на шахматной доске, чем привёл Генриха в неописуемый восторг. В итоге, поблагодарив философа за длинную лекцию и пообещав не использовать тезисы из будущей книги в каких-то работах до того, как сама книга будет опубликована, Ланге решил перейти к своим вопросам. Если честно, он и сам удивлялся тому, что спокойно добрых полчаса слушал собеседника, ни разу не попытавшись перебить и увести мысль в нужное русло. Возможно, стареет и мудреет. А может, всё проще, и сама идея Кумари – Григорьева так увлекательна.

– Пётр, ты ведь помнишь вашу с Сунилом мысль о корреляции в конкретной области числа сильных Несогласных в прошлом с числом склонных к Согласию рас в будущем, которую мы здесь прорабатываем с группой Джессики Хилл и учёными из других рас Согласия?

– Подожди, что за мысль? И при чём тут Модель Хилл – Ланге? – по голосу Петра было слышно, что он и правда запутался.

– Нет, модель ни при чём, – ответил ему Генрих и тут же поспешил исправить сказанное, – то есть нет, она тут весьма при делах, но не об этом речь.

Пётр замолчал и слегка мычал в трубку. Судя по всему, фраза Ланге его ещё больше запутала.

– Так, может, я криво выразился, – Генрих понял, что нужно дать Григорьеву какой-то другой ориентир. – Помнишь, как-то вы прилетали, тут были Косна Шир и Сиолл Пераль с Лорнака, и…

– Ага, – раздался в трубке радостный голос, – помню, помню. Я понял, о чём ты. Идея Кумари была в том, что во Вселенной должен быть механизм, создающий Согласную расу в ответ на Несогласную, иначе все Согласные были бы уничтожены. А я предположил, что его можно поискать в прошлом.

– Да, да! – подтвердил Генрих. – Именно.

– Но ты сейчас выдал что-то там про корреляцию, вот я и запутался, – заметил, хмыкнув, Пётр. – Ладно, что там с этой гипотезой?

– Э-э-э… – Ланге почесал затылок и сел в кресло. – Как бы тогда тебе сказать… В общем, мы её несколько дней назад окончательно доказали. Поздравляю. Я был уверен, что ты следишь за ходом проекта.

Пётр снова затих и за следующие полминуты только пару раз хмыкнул. Генрих терпеливо ждал, попутно мысленно ругая себя за то, что как-то «забыл» уведомить автора концепции об успехе. Ничего себе промашка.

– Ну, Генрих, что я могу сказать… – пробубнил наконец Пётр. – Думаю, если бы меня держали в курсе, я бы знал. Но я рад и с удовольствием ознакомлюсь с заключением.

Последнюю фразу он сказал уже своим обычным голосом «спокойного философа», так что Ланге расслабился. На него не держат обиды. Ну и славненько.

– Что ж, теперь пришло время объяснить тебе, зачем я позвонил. Если мы правы в том, что Несогласные каким-то образом влияют на появление рас с повышенной эмпатией, то не приведёт ли патовое успокоение активности Несогласных к тому, что новых рас в Согласии просто не появится? То есть Вселенная сама исправляет свою ошибку, а вы хотите ей помешать! Не слишком ли… амбициозно? – он не решился сказать слово «глупо», в последний момент заменив его на другое.

– Так вот что тебя гложет! – рассмеялся Пётр. – Добро пожаловать в клуб философов! Я решил для себя это очень просто. Если ты делаешь калькулятор, то его задача считать быстрее и точнее тебя. Только в этом. Можно ли сказать, что калькулятор слишком амбициозен в попытке считать быстрее своего создателя? Нет, конечно же нет! Так вот, когда Несогласные становятся сильнее – они уничтожают многие расы, в основном других Несогласных, но зато каким-то образом во Вселенной образуется больше рас, в будущем входящих в Согласие. А когда последнее становится сильнее – оно должно выполнить собственную цель: прекратить цикл насилия. Никакой амбициозности. Есть чёткая линия выполнения задачи Вселенной, ведущая из тёмного прошлого в светлое будущее.

Боже. Как гениально и просто. Почему, почему философы Согласия сами не догадались? Или догадались, но их концепция собственного превосходства так крепко засела в мозгах, что им и в голову не пришло развивать подобную идею в практику? Генрих снова вскочил и принялся ходить по комнате.

– Звучит очень логично! А есть ли у тебя идеи, что именно может послужить патовой ситуацией? – он говорил и нащупывал в кармане трубку. Выйти, что ли, на балкон и покурить с видом на закат?

– Увы, тут я, как философ, не могу помочь. Тебе нужно поспрашивать учёных Согласия. Возможно, это могло бы быть какое-то невиданное оружие, применение которого грозило бы им мгновенным уничтожением. Но тут есть проблема.

Оружие разрабатывается. Да и флот Согласия всё же мощнее всех армий Несогласных. Хотелось бы рассчитывать и на то, что он мощнее армады З’уул.

– Что за проблема? – спросил Ланге, уверенный, что всему найдётся решение. Он почувствовал, как в нём загорается огонёк надежды.

– Частично нам рассказывала Тамош на уроках этики. А сам я только что осознал. Дело в том, что перед отлётом домой я встречался с Захаром… с Зоамом Ват Луром, и он обмолвился, что у Несогласных красота и сила – суть одно и то же. Сильное является красивым. Слабое – уродливым. И проблема в том, что Благородство, Честность, Жертва кажутся слабостью в их глазах. Если ты мог убить и не убил – ты слаб.

Огонёк погас, в ушах остался лишь частый стук раззадоренного понапрасну сердца. Григорьев прав. Это очень в духе Несогласных. И это многое объясняет. Возможно, философы и учёные Согласия уперлись в ту же проблему и потому не пытались договариваться с Несогласными.

– Значит… Чтобы показать, что мы сильны, мы должны истреблять и покорять? – тоскливо просипел он. – А если станем хвастаться силой, которую не применяем, они не поверят и продолжат считать нас недостойными, будут всё время идти войной, а мы будем вынуждены убивать их? Тогда они начнут бояться Согласия, возникнет пат, но пройдёт время, и они вновь попробуют свои силы? И так до тех пор, пока мы их полностью не уничтожим?

Пётр замолчал на минуту. В трубке было слышно его тихое дыхание. Генрих ещё раз мысленно проговорил все свои аргументы. Явный логический парадокс. Грандиозная Ошибка Вселенной.

– Генрих, это значит лишь то, что мы пока что не нашли других вариантов. Но мы и так многого добились, ты не считаешь? – голос Петра был грустным, как и положено голосу философа. Ну и что можно ответить? Только вздыхать. Вздыхать и курить с видом на марсианский закат.

* * *

Ланге сидел и смотрел на голограмму Артура, уютно устроившуюся в кресле за его столом. Сам он расположился на диванчике в центре комнаты. Генрих знал, что у Уайта мебель расположена аналогично, только у него в наличии был камин. Когда он в своё время попросил «компьютерщиков» настроить для них с Артуром такой вид связи, они сразу сдвинули всю мебель. Генрих, поняв их задумку, не возражал. Ему нравилось ощущение присутствия старого друга.

– В общем, мы должны найти способ уверить их в том, что мы – сильные (красивые, как сказал Григорьев), без того, чтобы их уничтожать… – он закончил пересказывать Артуру сегодняшний диалог с Петром. В этот раз у него был поздний вечер, а у президента – «слегка после обеда». Генриху, пока он говорил, казалось, что он слышит скрип мозгов Уайта, обдумывающего всё услышанное.

– Например, – Ланге решил подбросить хвороста в костёр его мыслей, – уже сейчас Согласие применяет полицейские методы как в случае защиты Земли в течение пяти тысячелетий. Несогласным, которые прилетали сюда, ставился жёсткий ультиматум, и, если они не слушались – тогда происходило точечное уничтожение. Условно, власть обладает монополией на насилие и так сдерживает преступность. Но она не обязана это насилие учинять сама. Достаточно лишь быть единственным, кто может применить карательные меры и осуществлять их публично, но в малых масштабах.

Он уже чувствовал, что идея тупиковая, но нужно было с чего-то начать.

– Согласию нужно стать галактическим полицейским? – улыбнулся Артур. – Нет уж, мне и до этой должности нравился новый мир, где все равны, а теперь я ещё и внедряю подобный подход в жизнь. Не хотелось бы стать двуличным. Такой метод хорош для защиты границ от Несогласных, но наводить порядок, защищая всех от всех, особенно конфликтуя с их этикой, не выйдет. Процесс рано или поздно выйдет из-под контроля, – это не пат, а просто постоянное усиление атаки и защиты на шахматной доске.

– Согласен, ты прав. Честное слово, я даже не знаю, что и придумать, – Генрих развёл руками и откинулся в кресле. Уже и спать хотелось. Но мозг был заведён и требовал найти решение неразрешимого парадокса.

Артур снял очки, положил их на стол, и они исчезли из видеотрансляции. Забавный эффект. Ланге подумал, потянулся и взял с журнального столика свою трубку. Для друга всё, небось, выглядело так, будто он залез рукой в камин и вытащил трубку оттуда. Символично. Генрих затянулся и выдохнул лёгкий яблочный дым. И чёрт с ним, что в помещении. Уайт протёр внезапно появившиеся в его руках очки и водрузил их обратно на нос, после чего встал и подошёл поближе, присев на второй диван. Качество было таким, что казалось, его можно потрогать.

– Ты очень торопишь события, – тихо произнёс профессор, глядя прямо в его глаза. – Я согласен с тем, что мысли Григорьева грандиозны, впрочем, как и всегда. Идея про патовую ситуацию – феноменальна. Его информация о силе-красоте тоже очень важна. Но ты пытаешься сразу найти ответ. А кто сказал, что ты нашёл вопрос?

Тут Ланге подвис. В какой-то момент он ловко подхватил трубку, иначе она бы выпала из его раскрытого рта.

– Что значит нашёл вопрос? – уточнил он. – Мы же знаем его: как достичь мира во Вселенной, как прекратить гибель тысяч и миллионов цивилизаций.

Артур вздохнул.

– Мы – юная раса, Генрих. Мы ещё не разобрались со своей ролью, не стали полноценной частью Согласия. Ты сидишь на Марсе и видишь там только людей с передовым мышлением, принявших новую этику и готовых работать на неё и на благо не только землян, но всех человечеств Галактики. В то же время на Земле царит смутное время. Забастовки. Экономический кризис. Безработица. Проблема неконтролируемой миграции, к которой я сам, признаюсь, приложил руку. У нас жёсткое расслоение, недопустимое в Согласии. И параллельно мы находимся на острие грядущей большой войны, наше выживание под вопросом. А ты задаёшься вопросом, как сделать счастливыми всех. Может, поставить вопрос проще: если мы сможем найти решение на Земле, как на лакмусовой бумажке, мы найдём его и в масштабе Галактики?

Ланге задумался. Уайт имел в виду, что Земля, по сути, представляет из себя полигон противостояния Согласия и Несогласных – людей, движимых этикой, и людей, движимых эгоизмом. Поэтому те методы, те философские течения и модели, что позволят удержать Землю в положении равновесия, могут сработать и на целых расах.

– Артур, так это ровно то, чем занимаются социологи и психологи, – согласился он, и Уайт кивнул в ответ. – Но ведь у нас проблема не зародилась только что. Мы столетиями живём в парадигме Временного Вечного, о чём пишет Григорьев.

– Именно. Поэтому, как я говорил, ты ставишь вопрос неверно. Ты ищешь проблему во Вселенной, а нужно найти и решить её у себя дома. И уже потом распространять на всю Галактику.

Генрих понял, что сегодня день откровений. Сначала его напрочь сразила простота логики Петра, а теперь и Артур выдал нечто очень важное. Да, он и правда думал не о том. Как Алиса в зазеркалье, он пытался раздать неразрезанный торт. Но ведь на Земле есть решения, решения, заставлявшие более слабые страны слушать диктат более сильных. И не только и не столько благодаря угрозе, исходящей от них, а в ответ за защиту от угрозы с третьей стороны.

– Артур, у нас есть стандартное решение. Что всегда объединяло людей и заставляло их мириться с трудностями? Внешний враг, вот что. Надо просто показать людям, что следует терпеть не только ради абстрактного будущего блага в составе Согласия, но и ради выживания. Открыть им, что мы должны развиваться, а то нас уничтожат и поработят З’уул. Если люди узнают правду, разве они не объединятся и не прекратят склоки?

Уайт зримо напрягся. Он снова снял очки, достал из кармана платок и протёр их. Однако не надел обратно, а принялся теребить в руках.

– Я не знаю, – ответил президент наконец, так и продолжая сжимать очки и глядеть в какую-то невидимую Генриху точку, видимо на камин. – Это уже политика, пропаганда, я бы не хотел подобного.

– Артур, Артур, послушай меня, – повысил голос Генрих, уже уверенный в своей правоте, – тебе не нравится такой метод, но почему? Потому что его обычно применяют в плохих целях. Но сам-то метод – хороший, он опирается на психологию человека, заставляет правильно расставлять приоритеты. Ты же не выдумываешь угрозу, как часто бывало в истории Земли. Ты просто говоришь людям правду. Почему ты решил, что одна правда – о Согласии – достойна того, чтобы её знали все, а другая – о войне – нет?

– Генрих, успокойся, прошу тебя, – Артур водрузил-таки очки на нос и умоляюще глядел ему в глаза. – Я не говорю, что этого не будет, я говорю, что плохо разбираюсь в подобном. Ты вспомни, я всё же астрофизик, астробиолог! Я не психолог и не социолог, как ты.

– Ну так доверься мне, друг, – спокойно ответил Генрих. Но тут вспомнил, как буквально только что рассуждал о том, что ему понравилось, что Согласие не спекулирует на теме войны, не устраивает бравурных маршей и не обещает победы в случае мобилизации общества. Чёрт. А имел ли он права просить президента Земли о таком? Не то же ли это самое?

– Я… подумаю. Честно, подумаю, – пообещал Артур. – Но мне кажется, что мы найдём и другое решение.

Они замолчали и просто смотрели друг на друга. Генрих не знал, о чём сейчас думал Уайт, но готов был поспорить, что в голове того, как и в его собственной, сейчас шла невидимая борьба.

– Одно можно сказать, мы можем смело применить этот метод для начала диалога с Несогласными, – нарушил молчание Артур, – прилетев к ним и рассказав о З’уул и о том, что у них есть выбор – стать нашими союзниками или их рабами. Если они вообще переживут вторжение.

Да, не то, чего он искал. Но шаг и правда мог стать первым в поиске причин Ошибки Вселенной и в попытке найти ту самую патовую комбинацию.

* * *

В их лаборатории уже не хватало места, надо подумать над выделением большего по размеру помещения. Когда Джессика Хилл находилась на Земле, здесь было тихо. Перестук клавиш, жужжание вентиляторов в системных блоках, редкий чих, еле слышная музыка из чьих-то наушников, ритмичный стук ноги Валентина Сташевича под столом, когда у него особо хорошо шёл процесс – вот основные звуки, которые слышала лаборатория. Фразы были редкими – по делу, или шутки друг над другом, как и положено в любом коллективе. Половина столов, как правило, оставалась свободной – программисты и математики работали в свободном режиме, в удобное им время. Кто-то жил по времени Марса, а кто-то предпочитал сохранять связь с домом, поэтому тут встречались люди, живущие по московскому времени, по времени Калифорнии, по Гринвичу, по Шанхаю.

Однако, когда Джессика прилетала, она как-то оживляла процесс. Генриху не хватало сил зажигать коллектив, а ей это удавалось легко. Поэтому сегодня тут собрались все. Даже Мичико Комацу, Кристоф Ламбер, забежавший перед обедом, Чжоу Шан, пришедший не столько с женой, сколько к Ли Пину, китайскому математику, который уже третью «вахту» отбывал на Марсе, Андрей Сташевич, физик, брат-близнец Валентина, и даже Эбигейл Уайт – подросток с горящими глазами, в которых Ланге узнавал черты своего друга, сидящая прямо на одном из столов – не всем хватило стульев. Места было мало, и, если бы не окна во всю стену, вполне можно было ожидать острого приступа клаустрофобии.

– В общем, такова новая вводная от наших философов. Резюмирую: наша долгосрочная цель – найти, смоделировать патовую ситуацию, попробовать оценить её перспективу, а также понять, важно ли для нашей модели понимание того, что красота для Несогласных – это сила, а уродство, слабость равнозначны милосердию, доброте, – закончил Генрих свой рассказ.

Какое-то время все сидели и переваривали. Ещё перед общим собранием он переговорил с Джессикой, и именно она предложила создавать новую модель, способную прогнозировать различные исходы для всевозможных методов воздействия Согласия на Несогласных. Генрих мало чего понимал в этом, но суть самой идеи ухватил, и она ему понравилась, поэтому-то было решено передать информацию команде, – мало ли кому в голову придёт гениальная мысль.

– У нас на Земле тоже ведь была концепция, что милосердие – проявление слабости. Например, так рассуждал Чингисхан, – негромко произнесла Мичико. – Только наша философия утверждает как раз, что сильный – тот, кто может позволить врагу жить, а не тот, кто его добивает.

– Ты права, дорогая Мичико, – обрадовался её словам Генрих, – ты абсолютно права! Но теперь представь, что именно это и отличает нашу философию от философии Несогласных. А ещё пойми, что на Земле есть разные люди. Одни более напоминают мать Терезу, а другие – Чингисхана. Одним ближе Согласие, другим – этика Несогласных. Нам очень повезло, что сюда, на Марс, представлять планету, были отправлены вы и что среди вас не нашлось тех, кто рассуждал о том, что милосердие – слабость.

Комацу кивнула, молча встала и пошла к окну. Эбигейл посмотрела на Генриха, на Джессику, но все молчали, и девочка, ловко спрыгнув со стола, проследовала за японкой, разглядывавшей еле видные всполохи на огромном куполе.

Это стало неким знаком, и команда стала разделяться на небольшие группы и о чём-то негромко общаться. Шан и Пин уже шутили на китайском в углу, к ним присоединилась Сюн Лифен, молодая, неожиданно худая даже для китаянки девушка с вечно румяными щёчками – доктор математических наук и специалист мирового уровня по теории вероятности. Джессика и Кристоф вполголоса обсуждали какие-то новости с Конкордии от Айзека Кинга. Новый протеже мисс Хилл, программист Хабаров, о чём-то судачил с Юлией Швецовой, сидящей рядом с ним, девушка что-то чертила в вечно находящемся в её руках блокноте, а он показывал какие-то строки на экране компьютера. Сташевичи негромко смеялись, стоя около компьютера Валентина. Сам Валя при этом постоянно смотрел на то, что делает Юлия и, казалось, пытался прислушаться к тому, что ей говорил Сергей.

Генрих вздохнул. Он остался один. Передал всем всё, что знал, и больше был им не нужен. Сейчас они посудачат и вернутся к работе. Никаких идей, видимо, не возникло. Ланге подошёл к Джессике и Кристофу.

– …и они сейчас выясняют, как вообще клён мог туда попасть, – завершил фразу француз.

– Клён? – уточнил он.

– Да, там Айзек и его группа нашли обычный земной клён, который явно вырос раньше, чем они основали колонию, – Хилл пересказала за Ламбером то, что, видимо, только что услышала.

– Это же грандиозно, как вы считаете, Генрих? – спросил Кристоф.

– Да, да, наверняка это… важно… – замялся Ланге. – Нужно побольше информации…

Очевидно, интересная новость, хотя такая резкая смена одной темы на другую оказалась тяжеловата для его разума. Крис открыл было рот, чтобы поделиться информацией или сообщить о её отсутствии, а Ланге только-только стал осознавать, что клён ну никак не мог попасть на Конкордию сам по себе, но тут ход его мыслей прервали.

– Генрих, Джессика, – раздался голос Валентина позади него, и он обернулся. Братья Сташевичи стояли в паре шагов от него вместе с Юлией и Сергеем. – Тут ребята предлагают модель поменять немного.

Поменять модель? В каком смысле? Генрих, окончательно запутавшийся, понимал, что его вид сейчас не очень подходит не только руководителю колонии Марс, но и даже простому руководителю лаборатории. Все смотрели на Сергея, и он тоже. Но Хабаров молчал.

– Мы тут обсудили, – секунд десять спустя по-деловому начала Юлия, видимо, не дождавшаяся, чтобы коллега начал говорить, – и поняли, что красота-сила может сильно поменять подход к модельному взаимодействию Несогласных между собой.

Хабаров кивнул. А он неразговорчив.

– Что ты имеешь в виду? – уточнила Джессика.

– Смотри, – сказала Швецова, в её левой руке невесть откуда появился блокнот, а в правой – ручка, и девушка начала писать какие-то формулы. Она что-то говорила, но её речь примерно на девяносто процентов состояла из математических терминов, звучали странные слова вроде «инвариантность множеств», «гомотопия», «абелева группа», «операнд», «тензор», и Генрих ничего не понял. Зато, видимо, понимали Джессика, Валентин и Сергей, то и дело влезавшие с вопросами и комментариями.

– Может, вы объясните попроще? – взмолился он и схватился за голову. Время обедать. И покурить. Не время для математических терминов.

– Так тут всё очень просто, мистер Ланге! – Юлия подошла ближе и поднесла блокнот ему почти под нос.

– Нет-нет-нет! – Генрих отмахнулся и отступил на шаг назад, чем привлёк к себе внимание всех в помещении, и народ навострил уши и подошёл поближе. Эбигейл как-то просочилась в самый центр и из-под руки Юлии заглядывала в её блокнот. – Давайте мне объяснит кто-то, кто знает иной язык, а не только математический!

– Мы рассматривали отношение Несогласных к Согласию как заведомо враждебное, тут ничего особо не меняется, – взяла слово Джессика. – Однако ранее отношение между двумя Несогласными расами мы оценивали исключительно с позиции Хищник-Жертва, то есть более сильная и более слабая расы. Но сейчас мы понимаем, что это, может быть, и не так тривиально. Условно, более жестокая, но более слабая раса могла выглядеть сильнее и красивее и её могли бы не трогать, ну или не так агрессивно пытаться уничтожить.

– Ну это очень упрощённо сказано… – скромно подметила Юлия, но Валентин жестом попросил её не продолжать.

– Опять же, если говорить упрощённо, то это повлияет на динамику активности Несогласных, их число и взаимную иерархию. – Наконец вставил слово Хабаров. – Если попробовать учесть данный фактор, он окажет несомненное влияние и на динамику распространения Согласия.

– Вот теперь всё понятно, – кивнул Генрих, обрадованный, что ему не придётся вникать в формулы. – Неплохая идея, молодцы. Но мы же пока не понимаем, какая именно модель соответствует такой иерархии, да? – он посмотрел на Джессику, доверяя ей больше других.

Хилл засмеялась и указала на блокнот Швецовой.

– Вот же наброски модели, ты сам отказался слушать.

Генрих заставил себя улыбнуться. Куда ты лезешь, старый социопсихолог? Это не твоя область. Какая тебе разница, в чём будем заключаться модель, если она будет работать? Доверься Джессике.

– Отлично. Что ж, вы и без меня разберётесь. Только в свои «абелевы гомотопии» включите тот факт, что и на Согласие это будет влиять. В конце концов при нападении Несогласных на союз, они сталкиваются с проявлением силы, а значит, Согласие внезапно может стать для них красивым, не так ли? – он повернулся к Мичико. – Мисс Комацу, оставим же умных людей творить умные вещи и пойдём покормим внучку президента!

С той же улыбкой на лице, взяв Эби за руку, в сопровождении Кристофа и Мичико, он вышел из лаборатории.