— Какого… — взрывается Хайдес, уже на взводе.

— Осторожней, — одёргивает его Аполлон. — Если слишком дёрнешься и случайно снесёшь табурет, никто уже не успеет. Хоть бегом налетайте, чтобы подхватить. Высота выставлена так, что, как только ноги потеряют опору, удар мгновенно ломает шейный позвонок. Ты умрёшь не от удушья, а с переломанной шеей.

Меня выворачивает. Желудок скручивает узлом, и у меня подступает рвота. Не только из-за его слов — из-за приказа. «Поцелуй Ареса».

— Это уже не «правда», это принуждение, — возражает Арес, — и я вообще не понимаю, с чего он вдруг решил мне помогать. — Ты говорил про правду. Тут нечего «признавать». Ты не можешь заставлять её целовать меня под угрозой, что повесишь её парня. Который тебе, на минуточку, брат, чокнутый ублюдок!

В этот момент мне хочется обнять Ареса и сказать спасибо.

— Ой да брось, Арес. Хочешь сказать, тебя не прёт мысль, что тебя поцелует Хейвен? Мы все знаем, у тебя на неё гигантский стояк, — издевается Аполлон. Кивает на меня. — Вот твой шанс выяснить, что, в глубине души, она тоже этого хочет. Или, как думаю я, получить окончательное «нет» и смириться, что ты ей не нужен.

— Как только спущусь отсюда, я тебе лицо разобью, Аполлон, клянусь, блин! — рявкает Хайдес. Он двигается слишком резко, и даже Аполлон хватается за него, чтобы удержать.

— Ну что, Хейвен, ты поцелуешь Ареса и разобьёшь ему сердце или попрощаешься с Хайдесом? — спрашивает Аполлон. — Решай спокойно. Но не слишком долго. У моей терпелки есть предел.

— У меня нет никакого тайного желания его целовать! — срываюсь на крик, хотя он и так меня слышит. Мне просто нужно кричать. Иначе никак. — Ты не можешь требовать такого. И не смей вешать своего брата!

— Проверь меня. Могу удивить, — он беззаботно пожимает плечами. — Давай, Хейвен. Ты боишься ранить Ареса? Поцелуешь — поймёшь, что к нему ничего не чувствуешь, и разобьёшь то самое сердечко, которое мечтает, чтобы ты его полюбила?

Хайдес шевелит рукой, привлекая моё внимание. Ничего не говорит. Только кивает — обречённо. И, когда я пытаюсь возразить, прижимает палец к губам. Беззвучно складывает: «Хорошо, agápi mou».

Нет, не «хорошо». Это нечестно. Аполлон опять поменял правила. Как делают его братья. Как делают все Лайвли. Я уже знаю их метод, но каждый раз меня бесит так, будто это новость.

Хайдес приговорил меня к игре.

А сколько бы ни было во мне нулей к Аресу, верёвка на шее у Хайдеса — абсолютно реальна.

Я становлюсь перед Аресом. Аполлон оказывается рядом мгновенно — я вздрагиваю. Он хватает нас обоих за предплечья и волоком стаскивает на середину между виселицей и нашими. Мы в центре — центра его цирка. Мерзость.

— Прошу, — подстёгивает он.

Я с трудом сглатываю. Арес сокращает дистанцию, и моя грудь упирается в его живот. Хочется отступить, но он кладёт ладони мне на плечи и удерживает.

— Коэн, — шепчет. — Поцелуй меня и покончим с этим. Если поцелую я, Аполлон тут же придумает, что «не засчитывается», потому что он велел именно тебе.

Он прав. Я ищу взгляд Хайдеса — он прикован ко мне, глаза затянуты болью. Он сам выбрал табурет. Мы могли этого избежать. Это не моя вина. Не моя, — повторяю себе, чтобы не сорваться.

Я не прижимаюсь к нему телом. Только накрываю его губы своими. Первое, что чувствую, — его вкус. Сладкий, почти фруктовый, с никотиновым послевкусием. Видимо, он курил перед тем, как прийти.

Мои губы двигаются, и, хоть сначала он каменеет, через пару секунд сдаётся поцелую. У меня ломается сердце. Потому что Арес пытался отстраниться — и не смог. И если ему сейчас хорошо, то я ненавижу каждую секунду этого. Он целует осторожно, как тот, кто знает: второго шанса не будет.

Он не пытается разомкнуть мои губы языком, не тянется ко мне руками, не рискует. Поцелуй такой невинный, что почти смешно, учитывая, кто его даёт.

Арес отрывается первым, но наши губы всё ещё почти касаются. Глаза закрыты — на лице чистая боль.

— Боже, Коэн, — шипит. — Ты не представляешь, что бы я отдал, чтобы целовать тебя дальше.

Если раньше моё сердце треснуло и застыло, всё в трещинах, то теперь оно крошится на острые осколки. Мне нужно отступить, разомкнуть эту связку и напомнить ему: это была игра.

Аполлон думает иначе.

— Ну что, Хейвен, вердикт?

— Хватит, — рычу. — Ты получил, чего хотел. Развязывай петлю и отпускай Хайдеса!

Лицо Аполлона перекашивает злость.

— Я решаю, когда «хватит». И петлю сниму, только когда ответишь на пару вопросов. «Да» или «нет», Хейвен. Без усилий.

Я уже собираюсь взорваться: как он из человека, который срывал игры ради меня, превратился в того, кто меня запирает? Но Хайдес опережает мой поток ругани:

— Persefóni mou, — мягко говорит, — сделай, как он просит. Худшее позади.

Я кусаю изнутри щёку до металлического привкуса. Арес не решается поднять на меня глаза. Смотрит в пол, вцепившись взглядом в носки своих кроссовок.

— Тебе понравился поцелуй, Хейвен?

Ублюдок. Ублюдок. Проклятый ублюдок.

— Нет.

— Тебе нравится Арес?

— Как друг, — уточняю, потому что отвечать односложно — слишком уж много чести.

— А если бы ты никогда не встретила Хайдеса?.. — я леденею. Аполлон замечает и ухмыляется, довольный, что попал. — У Ареса был бы шанс?

Этого вопроса достаточно, чтобы к Аресу вернулся весь его кураж. Он самоуверен настолько, что знает ответ. И хочет услышать его из моих уст — глядя мне в глаза.

Я, наоборот, закрываю глаза. Потому что не выдержу смотреть ни на него, ни на Хайдеса.

— Нет, — признаюсь.

— Значит, у него не будет шанса никогда, верно? Всегда останется «просто другом», — не отступает Аполлон.

— Не будет. Никогда, — подтверждаю. Голос срывается.

Арес первым разворачивается и возвращается к своим. Становится на краю шеренги, рядом с Герой. Она что-то шепчет ему на ухо, он пожимает плечами, будто ему плевать.

Аполлон проводит ладонью по моей спине — я вздрагиваю, будто меня полоснули лезвием.

— Отлично. Несложно же было, правда? — Он обращается к Хайдесу. — Видал, брат? Мои игры работают. Я помог поставить Ареса на место.

Я не свожу с него глаз, пока он освобождает Хайдеса. Не хочу, чтобы он нас снова надурил или сделал что-то не то. Хайдес спрыгивает с табурета, белый как мел, и машинально трогает основание шеи, там, где только что была петля. Я не жду, пока он сам подойдёт, — срываюсь с места ему навстречу. Моё движение в одно мгновение обрывает Аполлон.

Как будто он и так мало уже вывел меня из себя.

— Стоять, Хейвен. В следующем, последнем раунде на эшафот поднимешься ты.

Хайдес встает передо мной, отталкивает от Аполлона лёгким толчком.

— Ещё раз произнесёшь её имя — и это будет последнее, что ты скажешь.

В паре метров от нас кто-то ещё встаёт на мою защиту:

— Только тронь её — я повешу тебя на твоих же волосах! — орёт Арес. Кулаки в камень, вены на предплечьях вздулись, лицо перекосила такая ярость, что мне становится по-настоящему страшно.

Он встречается со мной взглядом на долю секунды и тут же отводит глаза — чтобы я не успела прочитать всё, что в них есть. Поздно.

— Любопытно, — Аполлон откидывает голову и смеётся. — Вы оба скрываете от неё кое-что. Вы правда переживаете за её жизнь? Или боитесь, что я заставлю одного из вас ответить, чтобы её спасти?

Инстинктивно я обхожу широкую фигуру Хайдеса. Он реагирует слишком поздно, и, когда пробует меня остановить, я поднимаю обе ладони — осторожно:

— Не двигайся, — приказываю. — О чём говорит Аполлон? Ты что-то от меня скрываешь?

Хайдес шумно выдыхает:

— Ты же видела, что он только что с тобой провернул. Ты скрывала что-то? Вроде нет.

— Хватит. Моя очередь, — отрезаю, пока он не довёл Хайдеса окончательно. Как он может вытворять такое с братом? — Хочу знать, что скрывают от меня Арес и Хайдес.

Аполлон поднимается и указывает на табурет, будто приглашает на пьедестал почёта:

— Иди сюда, Хейвен, посмотрим, скажет ли хоть кто-нибудь тебе правду.

Хайдес выставляет руку у меня на пути ровно в тот момент, когда я делаю шаг к Аполлону. Я врезаюсь в его предплечье так сильно, что почти отскакиваю.

— Отпусти, — шиплю сквозь зубы. — Раз ты делал выбор — сделаю и я.

— Коэн, не делай глупостей, — подключается Арес. — Никто тут от тебя ничего не прячет. А если есть что-то несказанное — значит, тебе не надо это знать. Не все секреты созданы, чтобы их вскрывали.

Хайдес поворачивается к Аресу: рот приоткрыт, глаза прищурены.

— Да ты кретин. Только что сказал ей, что у тебя нет секретов, а теперь — что есть, но это не для неё.

— Ты понимаешь, что только подлил масла в огромный костёр Хейвенской любознательности? — уточняет Гермес.

Арес уже набирает в грудь воздух — я вижу, как он лихорадочно подбирает речь, чтобы отговорить меня от эшафота. Хочет пусть самый убедительный спич читает — меня не остановит. Я опускаю руку Хайдеса, всё ещё преграждающую дорогу, и дохожу до Аполлона. Он протягивает ладонь, чтобы помочь взобраться. Я игнорирую её и становлюсь сама.

Стоит поставить обе ноги на табурет, как меня пробирает озноб от ощущения зыбкости. Если выдержал Хайдеса, меня уж точно выдержит. Он тяжелее. Всё хорошо. Всё под контролем.

Аполлон накидывает петлю мне на шею и подтягивает узел.

— Дышится нормально? Не больно?

— Нет.

— Немногословна.

— Иди к черту.

Он отступает, словно я дала ему пощёчину.

— Я делаю это ради тебя, Хейвен.

— Спасибо, — усмехаюсь. — Но всё равно иди к черту, ублюдок.

Он смотрит разочарованно, облизывает губы. Потом вздыхает и обращается к остальным:

— Этот раунд будет другим.

По рядам тут же бежит ропот.

— И Хайдес, и Арес могут спасти Хейвен. Достаточно одному из двоих сказать ей правду, которую он скрывает. Всего одному. Просто, да? Посмотрим, кто менее эгоистичен. Кто по-настоящему достоин любви Хейвен.

Я опускаю голову и уставляюсь на свои ступни. Мне страшно пошевелить ими даже на миллиметр: ощущение, будто подо мной нет ничего устойчивого, вымораживает до костей.

Я не знаю, от кого ждать признания. От Ареса — после всего, что мы пережили? От Хайдеса — потому что он меня любит? Или — ни от кого? А если оба умолчат?

— Я ничего не скрываю, — повторяет Арес таким неуверенным тоном, что меня ещё сильнее клинит. — И даже если бы — думаю, Коэн предпочла бы услышать секрет своего великого любовь-любовь Малакая. Не так ли?

Увы, так. Но рациональная часть мозга понимает: что бы ни скрывал Хайдес, это не может быть тяжелее, чем у Ареса. Хайдес не ошибается. А если ошибается — за этим всегда стоит причина. Всегда стояла. И сегодня тоже будет. Поэтому я ловлю себя на том, что жду признания от Ареса.

Аполлон легонько пинает табурет — вся виселица вздрагивает, вместе со мной. Хайдес оказывается у него вплотную раньше, чем я успеваю заметить движение. Хватает Аполлона за ворот.

— Ты там совсем рехнулся?

Аполлон отталкивает его ладонями в грудь. За спиной у Хайдеса возникает Афина, берёт его за руку.

— Оставь. Смотри: она всё ещё здесь, цела. Спокойно, — шепчет, осторожно оттягивая его назад — так, чтобы он не заметил.

Я ищу глазами Ареса среди Лайвли:

— Пожалуйста, скажи, — выдыхаю. Не уверена, слышит ли он, и сможет ли прочитать по губам.

Арес мотает головой:

— Прости, Коэн.

Сердце делает пропуск. Я не боюсь, что Хайдес промолчит. Он заговорит — я знаю. Ошибся тот, кто промолчал, — Арес.

— Коэн, если заговорю я — ты меня возненавидишь навсегда, — голос Ареса просачивается в мои мысли и возвращает меня в реальность. — Если — Хайдес, ты его так или иначе простишь. Ты всегда его простишь. И будешь любить дальше. А я, если скажу, потеряю даже твою дружбу. Это всё, что у меня осталось.

Я сглатываю с трудом.

— Сознаёшь, что сейчас всё только усугубил? — осаживает его Зевс.

Арес его не слышит. Его взгляд пригвожден ко мне и не собирается уходить.

— Нет. Не усугубил. Я был честен — насколько умею и насколько могу. Коэн знает, что больше — невозможно.

Хуже всего то, что я его отчасти понимаю. Но горечь разочарования не отпускает.

Аполлон хлопает в ладони:

— Итак, Хайдес, твоя очередь. Ты скажешь — или нет?

По бокам с ним стоят Гермес и Афина. Оба что-то шепчут: один в левое ухо, другая — в правое. Не думаю, что он слушает хоть кого-то. Он поднимает лицо мучительно медленно и длинными шагами идёт ко мне. Братья держатся на расстоянии — словно им страшно.

— В день, когда Ньют приехал на Олимп, — бормочет он. Аполлон жестом велит громче. Хайдес повторяет: — В тот день ты попросила меня отвести тебя в зал, где я обычно тренируюсь там. Помнишь? Ты даже дралась с Аресом. Потом мы остались вдвоём и поссорились — я ревновал. И ушёл, оставил тебя одну на несколько часов.

Конечно, помню. Я тогда вырубилась на полу, у боксёрской груши. А проснувшись, нашла поднос с ужином и записку от Хайдеса. Потом встретила Кроноса со скрипкой — и дальше всё покатилось под откос. В тот день Ньют и угодил в лабиринт.

— Пока мы были порознь, я был с… девушкой, которую мой отец называет Персефоной.

Я не реагирую. Я дала себе слово — дослушать. С Хайдесом за любой «не так» всегда есть «почему так». И сейчас будет. Это не то, чем кажется.

— Продолжай, — прошу. Чем дольше он тянет, тем больше времени у моего мозга гонять эту фразу по кругу и мучить меня.

— Я не хотел, — уточняет он. — Это она меня нашла. И я… не смог выгнать её. В конце концов, она была важным человеком из моего прошлого. У меня не было…

— Ближе к делу, — обрываю холодно. — Что именно ты должен мне сказать, Хайдес?

— Она меня поцеловала.

Она. Меня. Поцеловала.

Слова забивают голову. Крутятся, наслаиваются, пока не превращаются в кашу.

— Я оттолкнул её, — Хайдес уже прямо передо мной; я даже не заметила, как он подошёл. — Клянусь, Хейвен. Я на секунду застыл — просто от неожиданности, — но через мгновение отстранил её. И ушёл. Ты должна мне верить.