Я медленно киваю, радуясь хотя бы этой крошечной отдушине.

— Если ты так и отреагировал… почему ты мне ничего не сказал? Почему не рассказал, если это ничего не значило?

— Потому что в тот же день твой брат вошёл в лабиринт. Потом ты разозлилась на меня. Едва разговаривала. Что мне оставалось — ещё и этим тебя грузить?

— Мог сказать позже. Возможностей у тебя было полно, Хайдес, — напоминаю. Отворачиваюсь. — Боже, от одной мысли у меня кровь кипит.

Как я ни держу себя в руках, ревность расплёскивается повсюду — как будто её держали в стеклянной банке, а я только что запустила эту банку в стену. Это нелогично. Хайдес её оттолкнул. Первая поцеловала она. И раз Аполлон не возражает, значит, Хайдес не врёт.

— Хейвен… — Хайдес что-то говорит, но до меня долетает сплошной шум. — Это больше никогда не всплывало, потому что для меня это настолько ничтожно, что я, чёрт возьми, даже забыл, что это было. Вот насколько «важно». Меньше нуля.

Я уставляюсь себе под ноги. Для начала мне нужно слезть с этого эшафота. Чем дольше смотрю вниз, тем меньше уверенности, что он выдержит мой вес. Впиваюсь взглядом в деревянный куб под ступнями, щурюсь, изучая. Как он может казаться таким шатким — и при этом не складываться? Слишком уж хлипко. Как он вообще выдержал Хайдеса? Что-то не сходится.

— Хайдес, — зову, — подсвети мне кроссовки телефоном. Кажется, шнурок развязался.

Все затыкаются. Я и сама понимаю, что это прозвучало странно.

— Такая реплика — это прямо Лиам, — говорит Гермес и хлопает себя по лбу. — Чёрт, надо было всё снять и показать ему.

Я сдерживаю улыбку. Адреналин льётся по венам непрерывно, с каждой секундой сильнее. Хайдес подсвечивает мне ноги, и, как я и знала, со шнурками всё в порядке. Мне это было нужно для другого. Получив подтверждение, я решаю — открыть ли остальным или оставить при себе.

В итоге выбираю первое. Хайдес снова принимается объяснять историю с Персефоной.

Я глубоко вдыхаю:

— Аполлон, выбей мой табурет.

Глаза Аполлона распахиваются. В его выражении есть что-то фальшивое. Или это я уже настроила себя на «знаю, как оно».

— Хейвен, ты что несёшь? — первой находит голос Афина. За её спиной Посейдон, Зевс и Гера смотрят на меня с разинутыми ртами.

Арес уже идёт к нам. Гермес перехватывает его, не подпуская слишком близко ко мне и Хайдесу, будто у нас частная сцена, куда лезть нельзя.

— Давай, — бросаю Аполлону вызов. — Пинай. Сбей его к чёрту.

— Только посмей… — рычит Хайдес; в его голосе такая ледяная угроза, что я боюсь, он и вправду прикончит брата.

Я не смотрю на него, но пытаюсь успокоить:

— Хайдес, доверься мне. Не двигайся. — Аполлон уже в движении, но всё ещё мнётся. — Давай, Аполлон. Сейчас!

Он замахивается — и когда носок ботинка врезается в подставку, та не шелохнётся. Встряхивается весь помост, и я рефлекторно тяну руки вперёд, чтобы ухватиться за Хайдеса. Он подхватывает меня, глаза как блюдца. Конструкция качается ещё пару секунд — и замирает, снова намертво.

— Психопат грёбаный! — орёт Арес в темноте футбольного поля.

Афина прижимает ладонь к груди — я боюсь, у неё сейчас случится приступ.

Моё сердце, впрочем, не в лучшем состоянии. Свет телефона был слабоват, но я почти уверена, что видела: табурет прикручен к настилу. Всё это — спектакль.

— Зачем? — шипит Гермес. — Зачем ты это сделал?

Аполлон молчит. Не торопясь, снимает с моей шеи петлю и помогает спуститься. На этот раз он не даёт мне шанса отмахнуться от помощи, как при подъёме. Я оказываюсь на траве — и он сразу отходит. Хайдес тянется ко мне, но я умоляю глазами держаться подальше. Мне нужно прийти в себя.

— Я был искренен, когда говорил, что ненавижу игры, — бормочет Аполлон. — Что презираю унижения, которыми вы потчуете других. Мне это никогда не нравилось. Поэтому мои «игры» — не игры. И хорошо, что вы сообразили это уже после того, как успели кое-что признать. — Его зелёные зрачки поочерёдно останавливаются на каждом. — Я не Минотавр. Я не злодей. Я хочу только правды. А её тут ещё достаточно — вы это прекрасно знаете, раз так бережно её прячете. Загляните внутрь себя, прежде чем тыкать пальцем в других.

Глава 35. ВСЕ ТЕ ВЕЩИ, КОТОРЫЕ Я ПРОСИЛА У ЖИЗНИ

Аид судит души и решает их судьбу после смерти.

Души умерших пересекают реку Ахеронт и предстают перед ним на суд. В зависимости от того, какой жизнью они жили, их отправляют либо на Поля Элизия (место блаженства), либо на Луг Асфоделей (нейтральное место), либо на Поля Мучений (место страдания).

Я — комок из раздражения, злости, грусти и отчаяния.

Ненавижу, что мне пришлось поцеловать Ареса при Хайдесе.

Ненавижу, что мне пришлось поцеловать Ареса ради игры.

Ненавижу, что я сделала больно им обоим — каждому по-своему.

И ещё сильнее ненавижу то, что мне всё время приходится заботиться о чувствах других. Если бы я парилась чуть меньше, может, и жила бы спокойнее.

Не думаю, что когда-либо давала Аресу повод верить, будто, между нами, что-то возможно. Сам факт, что он ставит меня в положение, когда приходится отказывать ему снова и снова, бесит. Сколько бы я ни повторяла, он продолжает подставляться под разбитое сердце. А я ведь правда не хочу его ранить.

Я выхожу с футбольного поля, надеясь найти Хайдеса. Он убежал после слов Аполлона. Я была слишком ошарашена, чтобы броситься за ним, и он ушёл. Теперь, когда я хоть немного пришла в себя, я пойду искать его повсюду. В каждом углу Йеля. Он мне нужен. Мне нужно знать, что с ним всё в порядке. Что даже если всё вокруг рушится, мы с ним остаёмся стоять — вместе.

Ещё до того, как я достигаю бокового входа в общежития, вижу высокую фигуру, идущую мне навстречу. Я замираю, по коже ползёт длинная дрожь. Слишком много плохих событий за последнее время, чтобы воспринимать фигуру в темноте как что-то безобидное.

— Маленький рай?

Каждая мышца в моём теле расслабляется, услышав голос Гермеса. Я не думаю дважды. Бросаюсь вперёд и, припустив бегом, сокращаю расстояние, между нами. Гермес уже понял, чего я хочу; он встречает меня с распростёртыми объятиями, и я прижимаюсь к его груди. Его руки обхватывают меня крепко, я закрываю глаза, упиваясь теплом и запахом его тела.

Гермес слегка покачивает меня на месте:

— Всё закончилось, — успокаивает он. — Всё в порядке, mikroúli.

Слыша, как он говорит по-гречески, я запрокидываю голову, чтобы взглянуть ему в глаза. Его лицо возвышается надо мной — не так высоко, как у Хайдеса, но всё же.

— Что это значит?

Он усмехается и треплет мои волосы:

— Маленькая.

Я улыбаюсь и снова прижимаю щеку к его груди. Гермес вздыхает и гладит меня по спине мягкими движениями. Он почти сразу умиротворяет меня.

— Почему бы тебе не зайти ко мне в комнату? — шепчет он. — Думаю, Хайдес там. Он не вернулся на поле. — Он чуть отстраняется, чтобы поймать мой взгляд. — Я приготовлю тебе что угодно, хочешь? — делает паузу. — Хотя у нас только ромашковый чай, так что надеюсь, ты не против.

— Отлично, Герм. — Я нехотя разжимаю объятия и иду к двери в общежитие.

Сзади Гермес кашляет, и я замечаю, что он остался стоять. Сначала не понимаю почему, потом он протягивает мне руку — тихое приглашение, почти по-детски. Он надувает губы, и я впервые за часы чувствую, как лицо расправляется в искренней улыбке. Я сразу сплетаю свои пальцы с его.

Мы идём, держась за руки, под тёмным небом, что словно следует за нами. Гермес раскачивает наши руки нарочито смешно — видимо, чтобы отвлечь меня.

— Можно задам бестактный вопрос? — нарушает он тишину, как только мы переступаем порог. В коридоре пусто, а перепад температуры приносит облегчение.

— У тебя нет тактичного?

— Нет.

— Ладно, давай.

Я слежу за его профилем: он облизывает губы и, кажется, подбирает слова. Надеюсь, я не ошибаюсь.

— Во время поцелуя Арес засунул тебе язык в рот?

Я едва не поперхнулась собственной слюной:

— Герм! — одёргиваю я его, но ему всё равно. Он смотрит, ожидая ответа, уже с ключом от комнаты в руке. — Вообще-то нет.

К моему удивлению, Гермес сжимает губы в прямую линию, будто расстроен. Мы останавливаемся у двери.

— Мне жаль его. И одновременно думаю, что ему пора смириться.

— У него не хватает эмоциональной зрелости, — защищаю я его. — Он не привык к таким вещам, к таким чувствам. Думаю, он их даже по-настоящему не испытывает.

Я не раз об этом думала. Кажется, я была самым понимающим и дружелюбным человеком для Ареса — со всеми нашими взлётами и падениями. Вероятно, ему нравится не я, а то, как я могла бы его любить. Он не влюблён в меня, это было бы слишком. Но он влюблён в идею пары, которой мы могли бы быть. Может, он уверен, что я буду любить его так же, как люблю Хайдеса. Что невозможно, и мне больно это даже думать, но это правда. То, как я люблю Хайдеса, не зависит от моей способности любить. Я люблю его так, потому что он — Хайдес. Это выходит естественно. Если бы это был кто-то другой, всё было бы иначе.

— Ну, — вырывает меня из мыслей голос Гермеса. Он дважды поворачивает ключ, замок щёлкает. — Между двух ссорящихся выигрывает третий. Помни, я здесь. — Он подмигивает.

Я закатываю глаза и слегка толкаю его плечом:

— Мы с тобой никогда не станем парой, ты это знаешь лучше меня.

Он кивает:

— Верно. Но признаешь же, у нас был бы очень весёлый секс.

Я игнорирую эту реплику и толкаю дверь, распахивая её. Гермес хочет что-то ответить, но слова застревают у него в горле. Я следую за его взглядом и понимаю, почему он онемел.

— Ребята! — встречает нас Лиам, сидящий на диване. — Наконец-то. Что случилось? Вы живы? Или кто-то умер?

— Аполлон… — начинаю я.

Лицо Лиама бледнеет мгновенно:

— Аполлон умер?! — вопит он.

Гермес кривится и зажимает ухо, закрывая за нами дверь, чтобы никто не пришёл жаловаться:

— Нет, Лиам, мы все живы. Просто произошло дофига всего. Сядь и дыши.

Лиам встаёт, глубоко вдыхает и снова садится:

— Вот. Теперь расскажите мне каждую деталь. С тех пор, как я получил твоё сообщение, я жил в постоянной тревоге. — Хмурится. — Минут десять. Потом отвлёкся мультиком.

Я сажусь на свободное место рядом с ним, а Гермес устраивается на полу у моих ног, как преданный декоративный пёсик.

— Какое сообщение? — уточняю я.

Лиам вытаскивает телефон и показывает переписку с Гермесом. Два часа назад он написал ему:

Аполлон вернулся и снова играет. Похоже, он хочет нас повесить LOL. Сбрендил напрочь. Но наши бошки вроде целы. Созвонимся позже.

Я бросаю Гермесу укоризненный взгляд, а он только пожимает плечами. Ну да, не лучший подход.

— Я вообще-то пришёл вас искать, — признаётся Лиам, чешет подбородок. — Футбольное поле — последнее место, куда я заглянул. Больше идей не было.

— Но мы были на футбольном поле, — отвечаю я.

Он кивает:

— Знаю. Когда увидел виселицу и Хайдеса с петлёй на шее, я свалил.

Я невольно улыбаюсь. Только Лиам мог меня рассмешить после всего, что произошло сегодня. Я так благодарна, что импульсивно тянусь к нему и быстро обнимаю. Прежде чем он успевает задать вопросы, я отстраняюсь.

— Главное, что тебе нужно знать: некая Реня выиграла пятьдесят тысяч долларов, — начинает Гермес.

— Счастливая, — комментирует Лиам. — Может, и мне стоит дать себя повесить Аполлону. — Он указывает за спину Гермеса. На журнальном столике между телевизором и диваном стоит дымящаяся кружка.

Гермес передаёт её ему:

— Хейвен и Арес поцеловались, иначе Хайдеса бы повесили.

Лиам, который уже сделал глоток, выпучивает глаза. Жидкость идёт не в то горло, он закашливается, хлопая себя по груди. Я помогаю ему, похлопывая по спине. Ромашковый чай вылезает у него через нос, глаза слезятся.

— Боже, — стонет он. — Мог бы предупредить, чтоб не пил.

Гермесу, похоже, плевать на этот «деталь», напротив — его забавляет вся сценка:

— В любом случае Хейвен выяснила, что всё было фальшивкой. Табурет, на котором стояли «повешенные», был прикручен к помосту; даже если бы его пнули, он бы не сдвинулся, и никто не умер бы.

Лиам замирает с кружкой на полпути ко рту:

— Чёрт. У твоего брата кукушка поехала.

— Он просто хотел, чтобы мы сказали друг другу правду, — я сама не замечаю, как встаю на его защиту. Две пары глаз тут же упираются в меня. — Знаю, методы были ужасные. Но кто знает, узнали бы мы вообще то, что узнали этой ночью. Подумайте. И потом… что скрывает Арес, если не захотел признаться?

— Хороший вопрос, — бормочет Герм. Он кладёт голову мне на колени, а я перебираю его светлые кудри. — Что бы это ни было, это важно. И касается тебя. Иначе зачем было рисковать твоей жизнью, лишь бы не рассказать?

Я не знаю. Не нахожу ответа. Если я ему так нравлюсь, как он утверждает, почему он не захотел говорить? Почему он был уверен, что Хайдес, наоборот, сделает признание ради моего спасения? Но если бы не было альтернативы с Хайдесом, что бы тогда случилось?

Лиам продолжает выпытывать у Гермеса подробности о «играх» Аполлона, а тот скрупулёзно всё рассказывает. Я откидываюсь на спинку дивана и слушаю молча, ни разу не вмешавшись. Я устала, глаза сами норовят закрыться, и я хочу только спать. И всё же я уверена: даже если бы легла в кровать, не уснула бы. Мне нужно поговорить с Хайдесом, увидеть его и знать, что он в порядке.

Но проходит час, потом ещё полчаса — и ни следа. Почему он не возвращается к себе? Где он? У меня неприятное чувство, что он меня избегает. Или, хуже того, с ним что-то случилось. Теперь именно тревога держит мои глаза широко раскрытыми, устремлёнными на дверь, в ожидании, что Хайдес войдёт.

Я громко зеваю, и две голубые радужки встречают мои. Гермес гладит меня по колену:

— Тебе стоит вернуться к себе и попробовать поспать. С братом поговоришь завтра. Серьёзно, МР, ты никакая.