— Когда ты сказала, что гималайский голубой мак — твой любимый цветок, я подумал: «Что за чёрт вообще?» Никогда о нём не слышал. Не видел. Я полез искать и… завис. Он такого синего, почти индиго — моего любимого цвета. Я начал читать, как их выращивают, и кое-что даже запомнил.

Хейвен указывает на фотографии.

— Вижу, у тебя отлично растут. Настоящий садовод.

Я фыркаю, хотя улыбка всё равно пробивается, и загоняю её в угол — между краем стола и своим телом. Она вдруг серьёзнеет, и я слышу, как у неё перехватывает дыхание.

— Я не успел купить семена или рассаду. Да и сезон сейчас неподходящий. Но весной… я хочу, чтобы ты сама занялась ими. Что скажешь? Вырастишь здесь, прямо за твоей спиной, целую поляну голубых маков?

Она смачивает губы, и я не могу отвести глаз от её языка.

— Чтобы ты потом сорвал их и подарил мне букет, приглашая на ужин? Хочешь произвести впечатление, Малакай?

Я прижимаю ладонь к её боку и скольжу пальцами под свитер — к тёплой гладкой коже.

— Афродита следила за растениями, которые ты уже видела здесь. Теперь непонятно, кому это отдадут, но, если ты возьмёшься… никто из нас не будет против. Наоборот.

Она напрягается у меня в объятиях.

— Почему именно я?

— Вопрос странный, Persefóni mou. Персефона — богиня весны, она дарила жизнь любому семени. Ты подошла бы идеально.

Вслух это звучит гораздо нелепее, чем в моей голове. Возможно, я сейчас кажусь сумасшедшим, и она всё ещё может убежать от нас. Мне становится неловко.

Секунды тянутся, Хейвен молча смотрит на меня.

— Скажи хоть что-нибудь, пожалуйста, а то я начинаю чувствовать себя идиотом, — признаюсь.

Она обнимает меня за корпус и буквально ныряет в мои руки, утыкаясь лбом в грудь. Сквозь ткань свитера целует меня в живот.

— Для меня было бы честью ухаживать за цветами Афродиты. Спасибо.

Я выдыхаю с облегчением.

Подушечки её пальцев гладят мой шрам, раз за разом обводя контур. Глаза сами собой закрываются от этого касания. Ещё пару месяцев назад я бы напрягся и ждал, когда она уберёт руку. Теперь же мне иногда хочется самому попросить: «Хейвен, погладь мой шрам». Я позволил бы ей прикасаться к каждой своей «некрасивой» части — просто чтобы верить, что от её пальцев они станут красивыми.

В конце концов, она заботилась обо мне так же, как, я уверен, будет заботиться о маках и цветах в этой оранжерее. Я был пустырём, на котором ничему не суждено было вырасти. Она приходила каждый день, ухаживала — и показались первые робкие ростки. Время идёт, и они тянутся вверх, превращаясь в пышные цветы. Без неё всё это завянет.

Я подставляю щеку — немой просьбой о поцелуе. И, как всегда, Хейвен ведётся: тянется к коже — и в тот миг я резко поворачиваюсь, обхожу её и чмокаю в лоб.

Хейвен фыркает. Я слишком рано праздную победу — тихо посмеиваясь, — и она этим пользуется: ловко меняет нас местами. Теперь моя спина прижата к деревянному столу, а она стоит вплотную, всем телом — ко мне.

Она приподнимается на носки и касается моих губ — поцелуй такой нежный, что по коже идёт мороз. Хлопок наших губ висит, между нами, только для нас. Носы невольно трутся, я крепче держу Хейвен за талию, не позволяя отступить.

Она смеётся — тёплое дыхание касается лица — и от запаха её губ мне хочется утащить её в свою комнату и целовать до утра.

— Предупреждаю: сейчас раздвину тебе ноги прямо в оранжерее, — шепчу.

— А меня — предупреждаю: сейчас вырвет, — раздаётся голос Афины. Она стоит в нескольких метрах, скрестив руки, с выражением, в котором поровну и смеха, и осуждения.

Мы с Хейвен смущённо отстраняемся; я откашливаюсь.

— Ты как здесь, Афи? — спрашиваю. Сестра уже глядит не на нас, а на стол с грунтом, усыпанный фотографиями голубых маков.

— Лиам рассказал, что ты задумал.

— Сейчас пойду и заклею ему рот…

Афина поднимает указательный палец — тсс.

— Нет, он всё сделал правильно. Я согласна: оранжереей должна заниматься Хейвен — если она сама этого хочет. При одном условии.

Хейвен настолько ошарашена её доброжелательностью, что даже говорить не может — только часто кивает с круглыми глазами.

— Вырастишь для меня аквилегии, — шепчет Афина, и её карие глаза метают в меня предупреждающий взгляд. Она не хочет, чтобы я рассказывал, почему — и я не буду.

— О, — откликается Хейвен. — Да. Правда, я пока не представляю, что это за цветок, но куплю семена и разберусь, как его выращивать.

Афина улыбается. Сегодня — день «впервые». Впервые Афина меня обнимает. Впервые — улыбается Хейвен. Впервые — я вытворяю что-то безумное со своими волосами. И впервые — Лиам справляется без катастроф.

Осталось только, чтобы Кронос пошёл на терапию — и можно считать, что мы видели уже всё.

Хейвен скользит ко мне, в руке телефон. На экране — входящий вызов. Она поднимает его:

— Простите, это Аполлон. Отбегу отвечу — и вернусь.

Она уходит, не дав мне задать вслух вопрос, который обрушился на голову: почему звонит мой брат? И главное — где он сам?

Я поворачиваюсь к Афине, а она провожает взглядом, как Хейвен выходит боковой дверью и растворяется в темноте сада, подальше от искусственного света оранжереи.

— С каких это пор у Аполлона с Хейвен такие тёплые отношения? Его весь день не видно, и вдруг он звонит ей?

Я пожимаю плечами, слишком занятый тем, чтобы разглядеть Хейвен в темноте. Не вижу. Инстинктивно делаю шаг, готовый идти следом.

— Нам нужно говорить. Срочно, — раздаётся у меня за спиной. Арес. — Всем вместе. Сейчас. Самый подходящий момент, пока нет Ко… Где Коэн?

Я указываю на второй выход из оранжереи:

— Пошла говорить с Аполлоном. Он ей звонил.

Арес бледнеет.

— Немедленно пойдём за ней.

Афина останавливает его ладонью на плече:

— Что с тобой происходит? Вдохни. Объясни.

Он бормочет ругательства и проводит ладонями по голове — автоматический жест из тех времён, когда у него были длинные волосы.

— В ту ночь, когда я устроил сцену в Греции… Я только что вышел из комнаты Аполлона. Был пьян и перепутал двери. Понял это, когда полез в ящики тумбы у кровати. И нашёл там маску Минотавра. Того самого типа с мачете, который вошёл в лабиринт вслед за Ньютом.

Мне требуется несколько секунд, чтобы сложить услышанное. Чем чаще повторяю его слова, тем нелепее это звучит.

— Арес, ты был пьян. Мог ошибиться. Это невозможно.

— Нет! То есть… да, я выпил, — взвивается он. Афина удерживает его — будто боится, что он кинется на меня с кулаками. — Но я видел всё чётко, Хайдес. Эта чёртова маска была у него в комнате.

Я поднимаю руки примиряюще и подхожу ближе. У него явная каша в голове. Аполлон не может быть Минотавром — не сходится.

— Послушай, Аполлон был с нами, когда Ньют вошёл. Он заманил его туда обманом… разве ты не помнишь реакцию Хейвен?

Арес начинает мотать головой ещё до того, как я договариваю — упирается в каждое слово. Я уже собираюсь повторить и разложить по полочкам, но Афина делает неожиданное:

— Нет. Его не было с нами, — шепчет она; голос предательски дрожит. — Вспомни: он заманил Ньюта, а потом исчез. Возможно, ты был слишком погружён в состояние Хейвен и не заметил. Но если прокрутить ту ночь — почти уверена, Аполлон пропадал. — Она вздрагивает. — Хотя он всё равно не может… нет.

— Тогда почему маска была у него в комнате? — наседает Арес.

Я не хочу в это верить. Это звучит безумно. Голова отказывается принять, что Арес видел правильно. Или что Аполлон — и есть Минотавр. Но я обязан рассмотреть это как рабочую версию. Версию, которая прямо сейчас может означать опасность для Хейвен.

— Идём за Хейвен, — решаю наконец, сжав зубы так, что готов их переломать.

Мы с Аресом вылетаем из оранжереи, Афина — следом. Сад тонет во тьме. Фонари, которые должны освещать дорожки, погашены. Странно. Такого ещё не было. Мы включаем фонарики на телефонах и начинаем звать Хейвен. Расходимся в разные стороны — но это лишь уловка для собственного мозга. Я отлично знаю: её здесь нет. Этот уголок сада невелик. Если ни один из нас на неё не наткнулся, значит, она уже ушла.

Сердце колотится так, будто хочет пробить рёбра. Каждый удар — о грудную клетку. Пот выступает на лбу и у корней волос, ладони скользкие — iPhone вырывается и падает на пол. Поднимаю его на лету и снова влетаю в оранжерею, уже в панике. Где Хейвен?

Чтобы не сорваться, твержу себе: речь об Аполлоне. Даже если бы он и был Минотавром — что невозможно, — он не причинит Хейвен вреда. Он всегда её защищал. Останавливал Игры ради неё. Не тронет.

Я начинаю кричать ещё до того, как добегаю до остальных, сгрудившихся у входа:

— Нужно срочно…

Голос обрывается. Хейвен здесь. Стоит между Гермесом и Герой. Остальные сомкнулись вокруг, как будто она принесла с собой секреты вселенной.

Арес и Афина настигают меня — тоже готовы поднимать тревогу. Оба бледнеют, заметив Хейвен целой и невредимой.

— Что случилось? — спрашивает Афина.

— Я говорила с Аполлоном по телефону, — сообщает Хейвен; понимаю, что это для всех, не для нас с Афиной — мы и так знали. — Это было… странно.

— «Странно» — это как? Если он признался, что любит секс в бычьей маске, можешь вздохнуть спокойно, — отрезает Арес. На вопросительные взгляды лишь отмахивается: — Вернёмся к этому позже.

Лицо Хейвен двусмысленно. Я знаю её достаточно, чтобы понять: ей немного страшно — и под этим страхом шевелится любопытство.

— Он сказал, что уехал из Йеля на несколько дней, — продолжает она. — Не знает, когда вернётся.

Что?

Мы с Гермесом и Афиной переглядываемся. Это не в стиле Аполлона.

— Простите, а можно меня просветить: в чём вообще польза этого парня для семьи? — вскипает Арес, поднимая руку, как школьник, который просит слова. — И главное: в чём заключаются его Игры?

— Мы и сами толком не знаем, — мнётся Герм.

Его смятение цепляет и меня: вдруг становится тесно, надо двигаться — стоять не могу. Чтобы отвлечься, беру слово:

— У каждого из нас здесь, в Йеле, по пятницам — свой «игровой» вечер. У Аполлона тоже, но он никогда не хотел его проводить. И не объяснял, что это за игра. Обычно мы тянем шахматные фигуры — чтобы решить, кто отвечает за вечер. Имя Аполлона выпадало всего три раза за всё время. И все три раза он отказывался, передавая очередь кому-то из нас.

— И это вам не показалось странным? — рычит Арес, будто мы все идиоты.

— Нет, — Афина становится между ним и нами, раздражённая его тоном. — Аполлон никогда не любил, как мы «играем» со студентами Йеля. Он не одобрял наши вечера и унижения. Поэтому и вмешивался, чтобы помочь Хейвен.

Все молчат. Арес готов продолжать наезжать, но его взгляд срывается на Хейвен — и я ясно вижу облегчение от того, что с ней всё в порядке.

Зевс выходит вперёд, нахмурившись:

— Может, ему плохо, и ему нужно побыть одному. — Обращается к Аресу: — Почему ты так подозрителен?

— Потому что в Греции я по пьяни перепутал двери и попал в его комнату. Порывшись в ящиках, нашёл маску Минотавра.

Об этом знали только я и Афина. Реакция остальных была бы забавной, если б не такое напряжение. Все ошеломлены — кроме Хейвен. У неё хмурый лоб, словно сама мысль о предательстве со стороны Аполлона — нелепость, даже оскорбление.

— Нет… Нет-нет, — выдыхает она.

— Возможно, его подставили, — предполагает Зевс, оглядываясь. — Настоящий Минотавр мог положить маску в комнату Аполлона, рассчитывая, что её найдут. И, возможно, этот человек сейчас среди нас.

Лампа на потолке подрагивает.

— Я сейчас обмочусь, — признаётся Лиам. — Это жутко и очень страшно. Но клянусь: я не Минотавр.

Зевс хлопает его по спине:

— Спокойно, Лиам. В этом мы не сомневались.

— Это невозможно, — наконец говорит Гермес. — Минотавра нет среди нас. И Аполлон — не он. Скорее всего, брату просто плохо, ему нужно время. Он такой. Оставь его на вершине горы со спальником — и он там прекрасно проживёт. — Он уговаривает самого себя. Как и мы с Афиной, он ещё держится за надежду.

— А если… — тихо произносит Хейвен. — А если это и есть его Игры?

Пытаюсь уследить за мыслью:

— Это — что? Лабиринт Минотавра? Не сходится.

Она энергично мотает головой:

— Если его Игры — это… двойная игра?

Глава 32. МАЛЕНЬКИЕ ВЕЩИ

Аполлон — одна из самых многогранных фигур мифологии: он соединяет в себе свет, музыку, пророчество и месть. Его влияние ощутимо во многих аспектах древнегреческой культуры и до сих пор остаётся значимым образом в литературе и искусстве.

Прошло два дня с того момента, как я говорила с Аполлоном по телефону, и он сказал, что уедет из Йеля на какое-то время. Хайдес, Афина и Гермес продолжают звонить ему и писать сообщения — безрезультатно.

Впрочем, неудивительно: Гермес не удержался и отправил ему:

Арес нашёл маску Минотавра в твоей комнате в Греции. Что это, чёрт возьми, значит, Аполлон? Ты должен нам объяснить.

Дать Аполлону понять, что мы считаем его предателем и подозреваем в интригах, — явно не лучший способ заставить его вернуться в Йель. Хайдес первым отчитал Гермеса, но, после двадцатого отклонённого звонка, оставил на автоответчике короткое и предельно ясное:

«Тащи свою грёбаную задницу сюда, пока мы не приехали за тобой сами».

Я же решила промолчать: голова отказывается принять, что Аполлон мог предать. Не имеет смысла — чтобы он оказался Минотавром. Не имеет смысла — чтобы действовал за спиной у братьев. Он всегда твердил, что против Игр и всех этих унижений.

Перед зеркалом в ванной поправляю волосы и брызгаю на шею три капли духов. Сегодня у меня первый экзамен года — по конституционному праву. При всех событиях последних недель я изо всех сил старалась готовиться. Я из тех студентов, кто ночи проводит за книгами не ради оценок, а потому что учусь здесь по стипендии. И если не покажу результат — её у меня отберут. Ошибаться мне нельзя. Даже если жизнь катится кувырком с тех пор, как я встретила Кроноса Лайвли.