На пару секунд задерживаюсь у коробки с «перекисью для волос» и невольно улыбаюсь: стоит представить Хайдеса и Ареса, которые одновременно обесцвечивают волосы и обсуждают чувства, как меня разбирает смех.

Телефон на раковине завибрировал. Сообщение от Хайдеса.

Удачи на экзамене. У тебя всё получится.

С широкой улыбкой отвечаю, уже направляясь к двери:

А если не получится?

Он не тянет с ответом и пары секунд:

Это ведь конституционное право, да? Случайно ли, что я сдал его на высший балл. Если не получится — можешь брать у меня уроки.

Вспышкой возвращаюсь мыслями к ночи в Греции, когда он объяснял мне греческий. И начинаю представлять, как именно он бы преподавал мне право. Настолько ухожу в фантазии, что не сразу слышу, какую песню на всю громкость врубил Арес в комнате.

— «Africa» Toto! — восклицаю. — Это же одна из моих любимых!

Арес сидит на полу, привалившись к дивану. Стол завален листами, книгами, его ноутбуком и дымящейся кружкой кофе. В зубах у него зажата карандаш, за ухом — ручка, в руке — жёлтый маркер.

— Доброе утро, Коэнсоседка, — бурчит он.

С того дня, как я была рядом при его панической атаке, он изменился. Ведёт себя почти как друг и куда меньше лезет с глупыми намёками.

— Как дела? Учишься?

Арес обводит меня взглядом с ног до головы, несколько раз. Молчит.

— Арес? — тяну. — Ты чего?

— Жду, когда ты развернёшься. Хочу посмотреть, как эти джинсы сидят на твоей заднице.

Я закатываю глаза и пятясь хватаю сумку, не подставляя ему спину. Проверяю, что на месте пропуск Йеля и документ. Книгу по праву оставляю: иначе не удержусь и буду зубрить до последнего.

— Кстати, — продолжает Арес. — Я так и не услышал ни одного комплимента моему новому стилю.

Я наливаю воды, делаю глоток.

— И не услышишь. Даже если скажу что-то хорошее, ты обернёшь это в пошлость.

Он хмурится, а в колонках снова начинается «Africa».

— То есть, значит, комплименты у тебя есть? — ухмыляется и проводит ладонью по свежевыбритой затылочной зоне. — Хочешь, скажу, как бы я использовал свою новую причёску?

Я игнорирую и проверяю сумку.

— Увидимся позже, Арес. Если только соседи раньше не прикончат тебя за музыку.

Уже хватаюсь за ручку, когда он окликает:

— Коэн?

— Хватит о волосах, — пресекаю.

— Удачи на экзамене. Иди и коэнполучи высший балл.

Я оборачиваюсь медленно, жду подвоха. Но Арес просто протягивает кулак. Я стукаюсь своим, и мы оба улыбаемся.

— Видишь? Когда захочешь — можешь быть хорошим другом.

Он не отвечает. И, может, к лучшему. Я киваю и выхожу. На часах — ещё сорок пять минут до начала. Отличное время пройтись по саду, вдохнуть воздуха, собрать мысли о конституционном праве. На три часа нужно вытеснить всё лишнее.

Ньюта. Лабиринт. Долги. Кроноса Лайвли. Аполлона.

И исчезновение моего отца. Того самого, которого я считала родным. Я заявила о пропаже, но от полиции — ни слова. Телефон нашли на тумбочке в нашей убогой квартире. Больше никаких следов.

Я начинаю бояться, что тут замешан Кронос Лайвли. Слишком странное совпадение. Я даже переборола отвращение и позвонила ему — хотела услышать от него, не он ли причастен. Но он был недоступен.

У самой двери замечаю новую записку. Останавливаюсь, чтобы прочитать очередное пассивно-агрессивное сообщение соседей для Ареса:

Почему бы тебе не купить себе наушники и не послушать такую ​​музыку? Ты всех бесишь..

Рядом — ответ Ареса, чёрным маркером:

Решите этот ребус.

И нарисованы губы и задница.

Я сминаю листок, прежде чем кто-то увидит и решит «проучить» Ареса — что, впрочем, он заслужил. Выбрасываю в урну рядом, жвачка ещё липнет к бумаге.

— Пусть остановится самая красивая девушка Йеля! — раздаётся сзади.

Оборачиваюсь — не потому, что узнала себя в описании, а потому что знаю голос. Гермес. Он держит ладони рупором и смотрит прямо на меня, в нескольких метрах.

Встретив мой взгляд, улыбается во весь рот:

— Да, именно ты, Хейвен Коэн! — уточняет и быстро подходит.

Он обнимает меня за плечи и чмокает в волосы — под взгляды студентов в коридоре.

— Доброе утро, Маленький рай. Я — твой эмоциональный саппорт на первый экзамен в Йеле. Как себя чувствуешь? Страшно завалить? Не волнуйся! Все валят. Если и ты завалишь… Нет, об этом подумаем позже. Когда реально провалишься, ладно?

Я раскрываю рот, не находя слов. Всё произошло так стремительно, и он тараторит так быстро, что я не успеваю сформулировать мысль.

— Герм…

— Подожди! — перебивает. — По дороге я записал несколько мотивационных цитат с Гугла — от великих женщин и мужчин. Слушай!

Я не выдерживаю и смеюсь. Не знаю, сам ли он додумался прийти меня отвлечь или это чья-то идея, но это именно то, что мне нужно: Гермес Лайвли — гиперактивный и неспособный замолчать, чтобы разогнать моё волнение перед первым экзаменом.

Несмотря на то, что он болтает со мной и читает свои цитаты, Герм не промахивается ни на одном повороте. Он наизусть знает путь к крылу Йеля, где будет экзамен, — и я удивляюсь, как это вообще возможно. Мы несколько раз едва не врезаемся в студентов, но его реакция идеальна: он каждый раз успевает увернуться.

— А вот это прислал Лиам, — объявляет он, — попросил передать, чтобы тоже быть «рядом». — Откашливается: — «Если думаешь позитивно, всё позитивизируется».

Улыбаюсь по-настоящему. Фраза нелепая, но мне приятно, что Лиам вспомнил обо мне. Я решаю услышать в этом обычное: «удачи».

Гермес убирает телефон и останавливается у двери, всё ещё обняв меня за плечи. Ловко щипает меня за щёку — я поднимаю голову и встречаю его светло-голубые глаза. В них — та самая искра радости, по которой я узнаю его среди всех. Гермес Лайвли такой. И всё же часть его магии осталась с Афродитой.

— Удачи, «Маленький рай», — шепчет он. — Выглядишь так, будто сейчас вырвет, так что надеюсь, ты не против, если я на время отойду и продолжу поддерживать тебя с дистанции хотя бы в два метра. Два метра норм?

Я толкаю его бедром, он хихикает и прижимает меня ещё крепче.

— Спасибо, Герм. Это мило, что ты меня проводил.

Он морщится, издаёт жалобный звук, отпускает меня и чешет затылок:

— Ты будешь любить меня меньше, если я скажу, что идея была не моя?

Я щурюсь:

— В смысле?

— Хайдес попросил, чтобы я тебя перехватил и отвлёк «какой-нибудь моей фигней», — цитирует он.

Тёплая волна разливается по груди.

— Правда?

— У него тоже утром экзамен, сам не мог. Вот и делегировал. А мы оба знаем: когда надо поднимать настроение, я никогда не пасую.

Я глажу его по щеке:

— Герми, ты мой самый любимый человек на свете.

Щёки у него вспыхивают; он касается моей руки:

— С тех пор, как не стало Афродиты, ты осталась рядом — во всех смыслах, Хейвен. Я у тебя в куда большем долгу. И буду благодарен всегда.

Я хочу сказать, что благодарности не надо, но вместо этого по импульсу обнимаю его. Мы стоим так ещё мгновение и отстраняемся.

— Увидимся в кафетерии на обед? — спрашивает он, пятясь.

— Увидимся за обедом.

Провожаю его взглядом, пока он не сворачивает налево и его кудрявая светлая макушка не исчезает.

Пишу Хайдесу:

Удачи и тебе. И спасибо.

— Не за что, любовь моя (agápi mou).

Иду в противоположную сторону и распахиваю дверь. За ней — коридор с тёмным полом и рядом аудиторий по обеим сторонам. Мой экзамен — в 7A. Нахожу слева; дверь приоткрыта. Хмурюсь. Я так рано, что сомневаюсь, будто профессор уже пришёл. Всё же слегка толкаю — и оно открывается.

Аудитория — амфитеатр: паркетные ступени, деревянные парты. На стенах — постеры Йеля и выпускников. Молодой Джордж У. Буш смотрит издали, рядом — он же, взрослый, уже президент США.

Пока я на него гляжу, по шее пробегает холодок. Что-то не так. В этой аудитории. Вдруг чувствую себя не одной. Глупость — я ведь не единственная студентка, которая приходит почти за час из-за нервов. Значит, не должна так дрожать.

Поворачиваюсь к рядам — и сердце спотыкается. На последней скамье сидит кто-то. Синий капюшон закрывает лицо до носа. Вид недружелюбный, и я машинально отступаю.

В тот же миг незнакомец стягивает капюшон. Пепельно-русые короткие волосы, уложенные будто небрежно. При всей молодости, даже издали видно: он старше меня. И я его никогда не видела.

Он молчит, не представляется. Просто встаёт и начинает спускаться по проходу. На каждый его шаг вперёд я отвечаю шагом назад. В итоге оказываюсь спиной к стене — остаётся только скользнуть вбок.

— Тебе не стоит меня бояться, Хейвен, — одёргивает он; я бы даже сказала, обиженно.

Скрещиваю руки на груди. Последнее, чего хочу, — чтобы он подумал, будто давит на меня.

— Я тебя не боюсь. Но неплохо было бы начать со знакомства.

Он едва улыбается. Он минимум на пятнадцать сантиметров выше, сухощавый, в чёрной куртке и простых джинсах. Протягивает руку:

— Гиперион Лайвли. Приятно познакомиться.

У меня отвисает челюсть — и я не спешу её закрывать. Гиперион смеётся и убирает руку.

— Брат Кроноса? — уточняю. — Отец Ареса, Зевса, Геры, Диониса и Посейдона?

Кивает:

— Брат того самого чокнутого, который швыряет детей в лабиринты и жрёт яблоки килограммами.

Мышцы, только что каменные, понемногу отпускают. Я не свожу с него глаз, выискивая хоть что-нибудь зловещее. Но он спокоен. Ровен. Почти дружелюбен. С Кроносом у меня с первого мгновения скрутило в животе, а с Гиперионом — иначе.

— Зачем ты здесь? — спрашиваю.

Он разводит руками:

— У нас общая цель — убрать Кроноса. И как бы я ни любил своих детей и ни относился к племянникам, вы одни не справитесь.

— То есть ты такой же, как брат. Мания величия и убеждённость, что ты лучше всех.

Он поднимает обе брови и опирается на первую парту — на приличном расстоянии. Я это ценю: он понял, что мне нужно пространство. Гиперион хочет, чтобы я ему доверилась.

— Нет. Просто я знаю о Лабиринте больше вас. Или скажешь, что вам это не пригодится?

В голове звенит целый рой тревожных колокольчиков.

— Что ты знаешь о Лабиринте?

Он пожимает плечами, будто сказал пустяк:

— Немного. А ещё кое-что — про одного длинноволосого брата, который пропал на днях.

Аполлон. Если раньше у меня было любопытство, теперь — полное внимание. Я делаю к нему шаг.

— Где Аполлон? Ты знаешь? Он в порядке?

Гиперион кривит губы:

— Тебе не должно быть до него дела, Хейвен. Аполлон предаёт тебя с первого дня знакомства. И время от времени — своих братьев.

— Нет, — вырывается у меня.

— Да, — твёрдо отвечает он. — Он помнил тебя всегда. Не правда, что «спохватился позже». С того момента, как ты переступила порог Йеля, Аполлон тебя узнал. И промолчал.

Я отвожу взгляд на постеры с Джорджа Буша — не выдерживаю его янтарного прищура, в котором я выгляжу наивной дурочкой.

— Аполлон не раз останавливал Игры, чтобы помочь мне, — шепчу.

— Аполлон вышел на ринг во время твоего боя с Хайдесом, остановил его и надавал ему пощёчин. А потом пошёл и всё доложил Кроносу, — рубит он с презрением. — Аполлон доносил Кроносу любую информацию о тебе, каждое твоё движение — с первого дня в Йеле до сегодняшнего.

Я яростно мотаю головой; и, хотя злиться должна на Аполлона, весь гнев срывается на Гипериона. Не его вина — кроме того, что он рушит сложившийся образ.

— Почему я должна верить тебе?

— Потому что я хочу, чтобы первой из Лабиринта вышла ты, — загибает пальцы. — Потому что я хочу смерти своего брата. Потому что тебе никто не говорит правду, а ты имеешь право её знать.

Во рту пересохло, ладони липкие.

— Докажи. Не знаю как — но дай мне подтверждение, что тебе можно верить.

Гиперион молчит, глядя прямо. Кажется, ещё секунда — и он пошлёт меня к чёрту. Но отлипает от парты и идёт ко мне. Когда нас разделяют два метра, смещается вправо — к двери. Я поднимаю подбородок: я его не боюсь и намерена получить ответы.

— Сегодня ночью Аполлон вернётся в Йель и захочет сыграть с вами, — проговаривает он тихо. — Когда это случится, поймёшь, что мне можно верить.

Я не знаю, что ответить. Мысль о том, что Аполлон вернётся — и именно чтобы «играть», — выбивает из колеи. Как и то, что Гиперион, похоже, знает всё.

Он не ждёт моей реакции. Небрежно махнув, пересекает порог. Я не двигаюсь, снова и снова прокручивая в голове этот короткий, но опустошающий разговор — с очередным Лайвли.

Лицо Гипериона снова появляется в проёме — я вздрагиваю.

— Чуть не забыл: если мой сын, Арес, сказал или сделал что-то неподобающее — прошу прощения. Не так мы его воспитывали.

— Он всё ещё отпускает пошлые шуточки и провоцирует.

Он морщится:

— Так и думал.

Глава 33. ПРОВАЛ

Гиперион — один из титанов греческой мифологии, одно из первородных божеств, что правили до олимпийцев. Его считали титаном солнца и света, а само имя значит «тот, кто ходит высоко».

Девять вечера, когда я наконец решаю подняться с пола и закончить своё добровольное затворничество. Выбрасываю три использованных платка и пустую пачку от чипсов, что послужили мне обедом, потом закидываю сумку на плечо и выхожу из планетария.

Экзамен я завалила. Стоило мне щёлкнуть колпачком синей ручки и взглянуть на первый вопрос в бланке, как в голове всё обнулилось. Или нет — не обнулилось, а вытиснилось словами Гипериона. Три часа я просидела, стиснув ручку в вспотевших пальцах, ни на секунду не двигаясь, пока мысли гнали друг друга по кругу, не оставляя ни малейшего просвета.

Я сдала пустой лист. Вышла из аудитории и спряталась в западном крыле, в планетарии. Всю жизнь я полагалась на одно: на свою способность учиться и показывать результаты. Я никогда не проваливала экзаменов. И в каком-то странном смысле ощущение поражения даже утешает. Оно отвлекает от брата в коме, от Кроноса, что собирается меня удочерить, от игры в лабиринте и от прочих проблем, которые висят на мне каждый день. Пожалеть себя как обычную студентку, у которой единственная беда — сдать экзамен и построить будущее, — это теперь роскошь.