Щёлкает выключатель. Возле входа, у двери, вспыхивает маленький свет. В проёме стоит парень — чуть старше меня на вид, с тёмно-каштановыми волосами. Резкие черты, очень тонкие губы — и такие большие, гипнотические глаза, что я вижу их даже отсюда. На нём чёрный, элегантный костюм с молниями, нашитыми в случайных местах. Высокий и худой, ноги как у модели, худые пальцы.

Он скрещивает руки на груди и плечом опирается о косяк:

— Игры окончены, — повторяет.

— Нет, — возражает Арес.

Его «нет» растворяется: Зевс вскакивает, уставившись на незваного гостя, будто собирается кинуться на него. И тогда незнакомец вытаскивает из внутреннего кармана пистолет. Направляет на Зевса и снимает с предохранителя:

— Сделаешь ещё шаг — я спущу курок, Зевс.

Лиам визжит так пронзительно, что даже гость теряется на секунду. Я хватаю Лиама за руку и шепчу что-то успокаивающее, хотя сердце лупит в груди, и мне тоже страшно. В этом парне есть что-то, что подсказывает: он не хочет никого ранить. Но так близко к себе пистолет я ещё не видела.

Зевс поднимает ладони, ясно и открыто, и отступает, снова опускаясь на место.

— Кто ты? — нахожу в себе голос.

Парень чуть поворачивает голову — ровно настолько, чтобы дать понять: он смотрит на меня.

— Я? Тот, кто оставлял тебе записки. И кто по ошибке чуть не придушил тебя в планетарии, — говорит как ни в чём не бывало. — Прости, между прочим.

— Ни черта я тебя не прощаю, без всяких «между прочим», — влезает Хайдес. — Что тебе от неё надо?

Теперь, когда он признался, мой мозг выходит из ступора. Я безошибочно узнаю голос: особый, мелодичный, аристократический — и всё же юношеский.

После всего этого времени передо мной — тот, кто шифровал записки. Кто предупреждал о Перси, то есть об Аресе. Но зачем? И главное — почему он хочет остановить его игры?

— Это всё равно не ответ, — добавляю. — Кто ты?

Он опускает пистолет, но держит наготове — на случай, если кто-то рискнёт приблизиться.

— Меня зовут Дориан.

Я каменею. Дориан. Самое обычное имя. И по-прежнему ничего не ясно. Зато у меня за спиной Зевс усмехается, зло и тихо:

— Сын… твою… — бормочет.

— Зачем ты прерываешь игры? — давлю я. Я ему благодарна — но не понимаю ничего.

— Ты и не можешь их прервать, — вновь обретает голос Аполлон, хотя и отступил, видимо, из-за оружия. — У них же те же самые «семейные» правила: остановить игры может только член семьи.

— О, я не уточнил, — Дориан смеётся. — Я тоже член семьи. Арес — мой брат. Дома меня зовут «Дионис», в курсе?

У меня челюсть готова удариться о пол. Я отпускаю руку Лиама — он уже не боится, а также потрясён, как и я — и смотрю на Ареса и остальных. Лица не разбираемые. Из оставшихся Лайвли только Афродита и Гермес явно выдают удивление.

— Как мы и говорили, — продолжает Зевс, — он паршивое яблоко семьи. Мы его годами не видели. Украл у мамы с папой миллионы и сбежал.

Дионис громко фыркает:

— И что, я не прав? Вы вообще видели, какая мы семейка психов? Я не хотел иметь с вами дел. И тем более — таскать это дурацкое имя «Дионис». Мне было восемнадцать, Гиперион с Тейей открыли нам доступ к деньгам, вот я и воспользовался случаем, уехал и начал новую жизнь во Франции.

— И зачем же вернулся? — спрашиваю. — Раз там так хорошо…

— Потому что, как ни крути, я люблю братьев. Я пытался увезти их с собой, но они отвернулись. Тогда я принял это за предательство. А сегодня думаю, что они просто рабы этой семьи и не понимают, что могли бы освободиться от её безумий. — Он поднимает на меня пистолет, лишь указывая им. — То, что делает с тобой Кронос, — одно из них, Хейвен.

Тело Хайдеса тут же встает передо мной щитом:

— Опусти пистолет. Немедленно!

Похоже, Дионис только сейчас осознаёт, что поднял его. С нервным смешком прибирает оружие:

— Боже, не специально. Ты защитничек, Малакай, да?

— Дионис, давай поговорим без публики, — на сей раз спокойно вступает Посейдон. — И без оружия.

— Кайли, ты же знаешь, я не могу приближаться к вам. Стоило попробовать — вы почти сдали меня Гипериону и Тейе.

Кайли? Значит, у Посейдона тоже второе имя — как у Хайдеса Малакай.

— Мама с папой — не Кронос и Рея, — защищает их Зевс. — Они правда дали нам любовь и уважение. А ты их предал. Ты должен им кучу денег и вернёшь. Я возьму тебя за шиворот и притащу к ним, уверяю…

Дионис снова вынимает пистолет и взмахивает им в воздухе:

— Я понял. К «семейному примирению» вы не готовы. И ладно. Я здесь только из-за Хейвен. Говорить буду с ней. И только с ней.

— С чего ты взял, что я хочу с тобой говорить? — парирую.

Он мотает головой, всё ещё держа пистолет:

— Потому что я могу помочь. Как, по-твоему, твой брат выбрался из Лабиринта живым? Если бы не я — он бы умер. Ты это понимаешь, Хейвен?

Это моё слабое место. Ньюта я люблю больше всего на свете, и любой, кто ему помогает, автоматически получает кредит доверия.

— Не слушай его, — одёргивает меня Гера. — Врёт. Наверняка уже всё разтранжирил и пришёл украсть ещё. Позор семьи.

В её глазах — в отличие от мужских — мелькает боль. Наводит на мысль, что ближе всех к Дионису была именно она. И ей досталось больше остальных.

— Ах да, Лиззи? — он нажимает на её прежнее имя, которое я уже считала ложным. — Знаю, здесь ты так представлялась, пока не раскрыла личность. Не строй из себя сталь. «Лиззи» — прозвище, которое дал тебе я. И знаю, что ты мне веришь.

Гера опускает голову и молчит. Зевс обнимает её за плечи, мягко прижимает к себе. Они, как и все Лайвли, любят друг друга. Просто ранены тем, что Дионис их бросил, и всё ещё в цепях у Титанов.

— Хейвен, — зовёт меня Дионис. Он медленно пятится к выходу. — В записках я оставил, как со мной связаться. Напиши. Поверь, я могу помочь.

Паника накатывает. Кому верить — Зевсу или Дионису? Голова — Зевсу, сердце — Дионису.

— Подожди! Дай хоть один веский повод.

Он всё дальше:

— Среди Хайдеса, Аполлона, Гермеса, Афродиты и Афины есть тот, кто врёт. Я могу сказать, кто. Это достаточно весомо, Хейвен? — спрашивает, явно забавляясь.

***

Чуть позже Зевс выходит из ванной моей комнаты, челюсть сжата. Резко выдыхает носом — будто всё это время задерживал дыхание. Наши взгляды пересекаются.

— Закончил блевать?

Кивает:

— Думаю, да. Или очень надеюсь.

Мы торчим в комнате уже час — и ровно час Арес согбенно висит над унитазом. После того как Дионис исчез, Арес был так пьян, что не стоял на ногах. Пока Гермес с Афиной глумились над тем, как он «держит» одну бутылку игристого, Зевс и Посейдон дотащили его до моей комнаты — увы, теперь ещё и его. Хайдес пришёл составить мне компанию: не доверяет оставлять меня с ними одну.

Раз игры сорвали, Арес решил забрать весь банк себе.

Я поклялась всё забыть. Ну и ладно. Не новость, что у меня нет денег.

— Пожалуйста, присмотри за ним за нас и уложи спать, — просит Зевс, хмурясь. С таким братом нелегко.

Из ванной, сквозь дверь, доносится голос Ареса:

— Мне не нужен нянька!

— Она вам ничем не обязана, — отрезает Хайдес. — А вам — тем более. Если он тебе так дорог, оставайся и няньчь сам.

Зевс не моргает:

— Ему плохо. Это просто проявление доброты.

Хайдес встаёт с дивана. Я кладу ладонь ему на ногу, удерживая.

— Меня мало волнует: хоть пусть его только что машиной переехало. Я бы проехался следом, — бросает он.

Зевсу это не нравится. Даже Посейдон с Герой подскакивают, становятся рядом, уже настороже:

— Прежде чем тронешь моего брата, тебе придётся иметь дело со мной, Хайдес.

Хайдес мягко отодвигает мою руку — жест резкий внутри, но бережный снаружи — и идёт к Зевсу. Встаёт перед ним, скрестив руки на груди, подбородок задран:

— В любое время, Зевс. Но пока что Хейвен идёт спать. Арес катится к чёрту — по заслугам. Если не согласен — потащи его за ногу к себе. Ясно?

Глаза Зевса метаются ко мне, выпрашивая поддержку:

— Он не злой. Он просто идиот. Ты хотя бы будь разумной.

— Как сказал Хайдес, я ему ничем не обязана. Если он так устал, что не доползёт до кровати, пусть спит на полу в ванной.

— Злая Коэнсоседка! — орёт Арес снова. — Почему бы тебе не отнести меня в постель и не прижать между своими ти… то есть, руками. РУКАМИ, честно!

Зевс, Посейдон и Гера синхронно вздыхают. Гера устало улыбается мне:

— Пожалуй, ты права. Бросим его. В конце концов, он заслужил.

Посейдон и Гера уходят первыми, неловко попрощавшись. Зевс кивает мне и бросает взгляд на Хайдеса, затем тоже выходит и прикрывает дверь.

Хайдес всё ещё стоит, я сижу на диване, скрестив ноги. Он запускает пальцы в волосы, взъерошивая их до смешного; идеальные черты обрамляют торчащие во все стороны пряди.

Хайдес делает два шага, опускается передо мной на колени, кладёт ладони мне на колени. Задирает голову, чтобы поймать мой взгляд:

— Переночуешь у меня и сегодня. Пусть он тут сдохнет. Плевать.

Я улыбаюсь.

— Ребята, пол правда очень неудобный. Вы же не оставите меня тут, а? — не унимается Арес. Слышно, как что-то грохнуло. Потом тишина и стон: — Чёрт, ударился задом о дверь душа.

Я подавляю улыбку и вздыхаю, собираясь сказать Хайдесу то, для чего «красивых» слов не существует. Лучше сразу к делу.

— Я останусь здесь на ночь.

Хайдес разевает рот:

— Что?

Я не обязана Аресу. И он ничего не заслужил. Но меня учили: доброта возвращается. Пока не возвращалась, если честно, но вдруг. Может, именно этот раздражающий тип и запустит мою колесницу удачи.

И ещё — мне нужно, чтобы он ответил на вопрос. Почему он выбрал такой способ прижать меня к стенке. Ответ есть, я это знаю. И если я ему ничем не обязана — он мне обязан.

— Ты не сможешь остаться, если я возьму тебя на руки, отнесу к себе и швырну в свою постель, — наконец заключает Хайдес, всё взвесив.

— Хайдес…

Я сокращаю расстояние и целую его в уголок губ — лёгким «чмоком».

Хайдес улыбается и отвечает на поцелуй. Я беру его за руку, веду к двери. Прижимаюсь спиной к полотну, он остаётся передо мной; одной рукой упирается в ручку у моего бока, другой — в стену у моего лица. Облизывает губы. Колеблется.

— Хейвен…

— Я знаю, — опережаю.

Он хмурится:

— Ты не знаешь, что я хотел сказать.

— Я знаю, что речь не о тебе. Дионис имел в виду не тебя. Не тот брат, который что-то скрывает.

Он стукается лбом о мой — горячее дыхание окутывает меня:

— Я никогда не сомневался в голове своей девушки.

Моей девушки.

Хайдес подаётся к моему уху, обводит его кончик языком и лёгким укусом берёт мочку:

— Моя девушка. I kopéla mou, — повторяет по-гречески.

Он касается поцелуем кончика моего носа и опускается к губам, прихватывая их зубами.

Я хихикаю по-детски, и Хайдес будто выдыхает с облегчением. Кладу голову ему на грудь, позволяю обнять меня в последнем «объятии на ночь».

— Afíste ton na koimitheí sto bánio, — шепчет он в мои волосы.

— И тебе.

Он напрягается:

— Как ты думаешь, что я сейчас сказал?

Мы отстраняемся, чтобы увидеть лица друг друга.

— «Спокойной ночи и сладких снов»?

Хайдес взрывается смехом и взъерошивает мне волосы:

— Это значит: «пусть спит в ванной».

Я провожаю его взглядом по коридору, пока он не сворачивает за угол и — увы — исчезает, оставив меня наедине с Аресом. Запираю дверь на ключ и оглядываюсь. Несколько раз стукаюсь затылком о стену — раз, другой, третий — и мысленно ругаю себя, что не ушла с Хайдесом. В итоге собираю волосы в высокий хвост и беру себя в руки.

Арес всё ещё распластан перед унитазом: одна рука на крышке, одна нога внутри душевой кабины. Его глаза тут же цепляются за меня.

— Привет, Коэнсоседка. Как ты? — слова тянутся, будто он всё ещё пьян. Вид у него паршивый.

— Нормально, спасибо.

— Это сейчас надо спросить меня.

Я открываю кран и плескаю на лицо ледяной водой. Умыться холодной — мой универсальный ритуал против любого дискомфорта; делаю так по нескольку раз в день.

— Раз уж настаиваешь: мне — хреново, — продолжает он.

— Отлично. Тогда лежи и не дёргайся.

Не добавляя ни слова, выхожу, хватаю его подушку и одеяло с односпальной кровати, на которой он должен спать. Кладу подушку на плитку, сверху расправляю одеяло. Арес не шелохнётся, но следит за каждым моим движением — будто не ожидал от меня такой любезности. Чуть приподнимает голову, позволяя подложить подушку, и снова расслабляется.

На лице расплывается довольная улыбка от внезапного удобства импровизированной постели:

— Спасибо, Коэн. — Он закрывает глаза, не переставая улыбаться. — Боже, голова всё ещё кружится.

Беру стакан — его, кажется, оставил Зевс у стаканов для щёток — наливаю холодной воды. Подношу и легонько трогаю его по ноге, заставляя открыть глаза:

— Пей. Полегчает.

Он послушно пьёт, не споря.

— Думаю, теперь у тебя всё есть, чтобы уснуть, — констатирую.

Он кривится:

— Одного не хватает. Поцелуя на ночь.

Я вздыхаю и, пока чищу зубы, просто игнорирую — у меня это отлично получается. Идеальная защитная реакция.

— Я сделал это, потому что думал, что ты такая же, как я, — лепечет он, уже наполовину в стране снов. — Что тебя радует хаос. Я ошибся. Это образ, который я придумал, наблюдая за тобой в шкуре Перси. Ты не такая, как я. Не полностью, по крайней мере.

Я сплёвываю ополаскиватель:

— Что ты имеешь в виду?

С трудом распахивает оба глаза, криво улыбается:

— Ты лучше.

Я усмехаюсь:

— Ласковые слова мало что меняют после того бардака, что ты устроил. — Я уже тянусь к выключателю.

— Это была ты, — бормочет он, глотая слоги. — В сиро… сиро… в орфано… орфанот… — слова цепляются за язык и разваливаются.

Я замираю с пальцем у клавиши. Что он несёт? Видимо, начался бред: алкоголь, разбитый желудок и полная отключка.