— Кто следующий?

Арес хлопает его по плечу одобрительно. Потом кивает Зевсу:

— Старший. Предпочтёшь составить Посейдону компанию или поцеловать Лиама?

Лиам бурчит что-то нечленораздельное, а я с откровенным удовольствием наблюдаю, как Зевс сразу выходит из игры — как Аполлон. Он раздражённо поправляет пальто. Возможно, хотел играть, но выбора Арес ему особо не оставил.

— Фантазия закончилась? — ядовито спрашиваю я, довольный. Их осталось трое. Нас — шестеро. Не хочу сглазить, но шансы на нашей стороне.

Арес поднимает голову, и две чёрные лужи глаз прибивают меня на месте. Он криво усмехается одним уголком губ, абсолютно не впечатлённый моими словами.

— Хайдес Малакай Лайвли. Твоя очередь.

Я становлюсь параноиком, потому что тон у него сейчас другой. Что-то изменилось — или вот-вот изменится.

— Ну давай, — изображаю уверенность, которой нет. Надеюсь, никто этого не заметит.

Арес раскрывает рот… и закрывает, драматично. Начинает вертеть головой, будто кого-то ищет, и на лице растёт притворное недоумение.

— Простите, — криво хихикает. — Забыл ещё одного участника.

Единственный звук — это мой гулкий, слишком быстрый пульс, который будто лезет в горло. Меня внезапно мутит, ладони потеют. Гермес о чём-то спрашивает, но я его не слышу.

И повторить он не успевает. Из левого угла сцены выходит фигура. Девушка с длинными чёрными волосами, россыпью веснушек и чем-то пугающе знакомая.

— Привет, красавица, — кивает Арес. — Устраивайся.

Она садится рядом с Посейдоном — прямо напротив Хейвен, которая побелела и застыла, как мраморная статуя.

— Помните Персефону? — продолжает Арес, раз никто не спешит заговорить.

Ещё как помним.

Я чувствую её взгляд на себе и опускаю голову, чтобы не встречаться глазами. Во мне всё смешивается: воспоминания и… двусмысленное ощущение. Будто я её знаю, но будто чего-то не хватает. И чем сильнее я копаюсь в памяти, тем быстрее она крошится сама по себе. Каждый рывок — впустую, оставляет только раздражение, чувство, с которым я плохо уживаюсь. Когда думаю про годы в приюте, вижу обрывки: дерево во дворе; девочку, с которой я не ладил; толпу других, к которым я не приближался. Воспоминания, как за запотевшим стеклом. Подробностей не разобрать.

— Арес… — гудит Зевс своим баритоном. — Не перегибаешь ли?

Детская сторона Ареса вылезает наружу напоказ:

— Это мои игры, и решаю тут я, ясно? Отойди. Ты больше не играешь.

— Тогда, — взрывается Хейвен, — задавай уже свой вопрос Хайдесу. Времени у нас не вагон.

Арес поворачивается к ней с ухмылкой:

— И то верно. Нам с тобой ещё фильм досматривать перед сном, правда?

Я закрываю глаза и выдыхаю носом. Аполлон сжимает мне плечо — жест, которым он пытается меня успокоить. Бесполезно, хотел бы я сказать, но спасибо.

Вот зачем театр. Не чтобы меня поддеть — он действительно решил поставить спектакль. Проклятый ублюдок.

— Ха-дес, — Арес тянет моё имя, смакуя «с». — Что выберешь: поцеловать Персефону или позволить мне поцеловать Хейвен?

Глава 22. ШАХ И МАТ

Дионис родился от союза Зевса, царя богов, и смертной Семелы.

Женщина погибла во время беременности из-за божественной силы Зевса, но Зевс извлёк плод и вшил его в своё бедро, пока тот не возродился.

Арес расстёгивает молнию на чёрном рюкзачке. Сначала вытаскивает bluetooth-колонку и подключает к ней свой iPhone. Потом — стеклянную бутылку и винный бокал. Под святые взгляды всех присутствующих, включая его братьев, пускает пробку к потолку. Наливает себе, включает мелодию для скрипки, устраивается поудобнее и потягивает что-то похожее на игристое.

— Прошу, Хайдес, сделай свой выбор, — подзадоривает он с ухмылкой. Обращается к остальным: — Нравится трек? Это Toxic Бритни Спирс, только в оркестровой версии. Красота. Я вообще обожаю Брит, и, наверное, узнаю себя в песне — я тоже токсичный… — уносится в сторону.

— У тебя серьёзные проблемы, Арес, — шипит Афродита, глаза — щёлки. — Без обид, — кивает братьям.

Зевс едва качает головой:

— Никаких обид. Она права.

Ситуация была бы смешной, если бы сердце не дубасило так, что я боюсь остановки. Игры шли терпимо. Требования Ареса не были запредельными — и это меня настораживало. Сбрить волосы? Поцеловать Лиама или раздеться? Я знала: хуже ещё впереди. Похоже, только начало.

— Итак, Хайдес? Мне скучно, — продолжает Арес. — Не вздумай сняться, а?

У Хайдеса кулаки белые, он готов броситься на него.

— Почему нет? Правила не запрещают.

Арес прячет вспышку раздражения. Осушает бокал залпом, ставит, хватает бутылку и пьёт прямо из неё:

— Правила только что поменялись. Если снимешься ты — я дисквалифицирую и всех твоих братьев. Останемся я, Коэн, Поси, Гера и… Лиам.

Лиам вскидывает голову, с конфетой во рту и фантиком в руке:

— Простите, боюсь, конфету надо убрать из банка. Захотелось съесть.

Одна я реагирую на смену правил:

— Ты не можешь!

— Почему? Это же ровно то, что они делают в своих играх, помнишь? Меняют правила по ходу, как вздумается, — пожимает плечами и снова хлебает игристое.

Он прав. И я знала это ещё до возражения. Поэтому ни Хайдес, ни другие не спорят. Бессмысленно. Вопрос один-единственный.

Toxic стихает, заливая сцену тишиной. Через пару секунд вступает пианино. Арес прибавляет громкость и закрывает глаза:

— О, это тоже Toxic, только фортепиано.

Я его игнорирую. Персефона не сводит глаз с Хайдеса — от её взгляда меня мутит. Словно только и ждёт, чтобы его поцеловать. А если поцелует — и в нём что-то щёлкнет? Та искра, что, соединившись с прошлым, даст понять: часть его хочет её?

Не успеваю договорить паранойю: поворачиваюсь к Хайдесу, а он смотрит на меня. И так смотрит, что у меня пропускает удар сердце. С ужасом понимаю: это взгляд человека, готового пожертвовать собой, лишь бы не причинить мне боль. Он хочет выбрать мой поцелуй с Аресом.

— Ладно, это уже перебор, — взрывается Арес. — Прими, чёрт побери, решение.

— Дай ему время подумать, придурок, — влезает Аполлон, будто это его поставили на растяжку.

Арес закатывает глаза:

— Иди-ка умножь пару буханок, Иисус, и не суйся.

— Ребята, — вмешивается Зевс, — придётся выбрать. Чем больше Арес пьёт, тем хуже будут вопросы дальше. Я вас очень прошу.

Мы с Хайдем встречаемся взглядами. Его всё ещё держит Аполлон, но тот уже остыл и стряхивает с себя руки братьев.

— Поцелуй её, — шепчу, не знаю, откуда силы. — Поцелуй. Это игра. Я понимаю.

— Ты серьёзно просишь его поцеловать другую, Хейвен? — спрашивает Гера. — Зачем?

— Потому что я не вынесу боли, которую он испытает, увидев, как Арес целует меня. Не после того, что он сказал вчера. Не после того, как я узнала его настолько, чтобы понять: слабое место Хайдеса — любовь, — отвечаю с треском в груди. Ещё миг — и она раскрошится.

— Хейвен… — возражает Хайдес, морщась и протягивая ко мне руку. Хотел что-то добавить — и не добавляет.

И это чуть ранит. Я сама подсказала, что выбрать, но всё равно ждала, что он что-то скажет. Не сдастся так быстро.

— Значит, послушаешь её совет? — подзуживает Арес. — Выбираешь поцелуй с Персефоной — без «если» и «но» — с чистой совестью? Ух ты.

Хайдес не клюёт на провокацию. Опускает голову и замирает, весь — в мыслях. Как бы я заплатила, чтобы их услышать. Если бы были деньги.

— Он так и сделает, — говорю за него твёрдо. — Я согласна. Я понимаю.

Фортепианная Toxic заканчивается, и её сменяет инструментальная версия той же песни.

— Хватит, — Афродита кладёт ладонь Хайдесу на плечо, пытаясь поймать взгляд. — Можешь сняться. Ничего, что нас тоже дисквалифицируют. Уверена, Хейвен справится и так сможет выиграть.

Хайдес молчит. Голова всё так же опущена, словно он не услышал ни слова сестры.

— Коэн — ему не по силам, — Арес подливает масла, и меня тянет встать и влепить ему пощёчину. — Она только что пожертвовала собой, а он даже не моргнул, не возразил. Тебе нужен кто-то получше, Коэнсоседка.

Я не реагирую, но вижу — Хайдес услышал. Он поднимает голову мучительно медленно и впивается в Ареса глазами: серые против чёрных. Облизывает губы:

— Повтори вопрос. Я готов.

Арес театрально вздымает руки:

— Слава Господу. — Становится серьёзен. Голова у него покачивается — алкоголь берёт своё. — Что выбираешь: поцеловать Персефону или позволить мне поцеловать Хейвен?

— Я предпочитаю поцеловать Персефону.

Все замирают.

Всё хорошо, Хейвен. Ты этого и хотела. Это просто игра.

Хайдес поднимается неторопливо, будто нарочно бесит Ареса — и у него прекрасно выходит.

— Чмок или с языком? — уточняет.

— С ума сошёл? — огрызается Афина. — Не спросил бы — отделался бы чмоком в уголок.

Соглашусь с ней. И ещё отмечу про себя: косвенно она только что показала, что тоже не хочет этого поцелуя. Может, самую малость — но ей не всё равно. Самая крошечная малость из всех.

Арес хохочет. Делает ещё пару глотков — бутылка едва не выскальзывает, Зевс ловит её за дно с лицом человека, сытого по горло.

— С языком, разумеется, — машет рукой. — А теперь живее.

Хайдес переводит взгляд на Персефону. Кадык дёргается. Он не уверен — и это меня немного утешает. Видно, что не хочет. Но стоит отвернуться от Ареса — и он меняется. На лице распускается самодовольная улыбка.

Три слова:

— Шах и мат, Арес.

В паре шагов от Персефоны он меняет траекторию и останавливается передо мной. Я не успеваю моргнуть. Хайдес опускается на одно колено, берёт моё лицо в ладони. Его рот находит мой. Ещё мгновение — и его язык прорывается внутрь, а руки скользят мне на спину. Инстинктивно я подаюсь вперёд и ставлю колени на дощатый пол сцены. Его хватка опускается на мой зад — с жадной, собственнической силой; он тянет меня к себе. Мы так близко, будто можем стать одним человеком.

Разрываю поцелуй первой — против воли. Дыхания нет, сердце грозит разорваться. И я пьяна от счастья. Не потому, что он не поцеловал другую, а из-за того, как он поцеловал меня. Поцелуи Хайдеса всегда были хорошими, но этот я почувствовала так глубоко, что у меня дрожат ноги.

Хайдес не отпускает, держит крепко. Приоткрывает губы:

— Моё слабое место — не «любовь». Это ты. И ничто не причинит мне столько боли, сколько твои страдания, особенно по моей вине. Вот она — моя слабость, Хейвен.

Я едва улыбаюсь:

— Но ты проиграл. И потянул за собой остальных.

Он мотает головой, хотя у Ареса за спиной уже звучат хлопки, подтверждая:

— Одним махом Хайдес, Барби, Герми и Гадюка — выбыли. Остаёмся я…

Хайдес отпускает моё лицо и поворачивается к Аресу:

— Нет. Выиграл я.

Арес продолжает улыбаться в своём бреду вседозволенности. Но что-то в нём дрожит. Возможно, от той уверенности, с которой к нему обращается Хайдес.

— Нет, не выиграл. Ты не поцеловал Персефону.

Палец Хайдеса показывает на меня:

— Она — моя Персефона. Ты не уточнил. Выиграл я, Арес.

Мои губы сами раскрываются. Рядом Лиам театрально ахает — даже чересчур. И когда оглядываюсь, у всех одно и то же лицо: ошарашенное.

Арес, напротив, замирает. На фоне звучит ускоренная Toxic. Единственное, что он делает, — ставит бутылку на пол. Зевс тут же отбирает её.

Прежде чем кто-то успевает вмешаться, Хайдес продолжает:

— Любой твой вопрос можно было обойти. Я только что сложил пазл. Ты ни разу не уточнил, куда целовать, значит, это мог быть поцелуй в щёку, в руку — куда угодно. Выборы, которые ты нам подсовывал, не были настоящими выборами. Лазейка всё время была у нас под носом.

Арес разражается оглушительным смехом. Прижимает руки к груди, запрокидывается, трясётся всем телом, его голос перекрывает музыку.

— Опять за своё, — бурчит Зевс тоном человека, который уже видел брата таким.

Арес тычет в Хайдеса и начинает хлопать, в восторге. Лицо у него багровое — и от алкоголя, и от смеха:

— Вот это башка! Разгадал первую часть игры. Браво.

Внутри меня уже распускается самодовольная улыбка, но хватает её на секунды.

— Первая часть? — переспрашиваю, тревожно.

— Это была простая часть, — подтверждает Арес. — На ней всегда стопорятся эти тупицы из Стэнфорда. Только Лайвли могли пойти дальше.

Хайдес обменивается взглядами с братьями. Афродита кивает — мол, садись, слушаем, что он выкинет дальше. Чёрные глаза Ареса блестят — вспышки чистого безумия. Меня пробирает до мурашек, ладони мокреют. Я тру их о джинсы, пытаясь высушить.

Арес вырывает у Зевса бутылку и допивает остатки. Вместо того чтобы убрать, закидывает её назад через плечо. Грохот разлетающихся осколков перекрывает всё — и снова наступает тишина.

Два чёрных глаза впиваются в меня. По очереди должны быть Гера или Лиам, но Арес решает, что снова моя очередь.

— Коэн, — бормочет он, — что предпочитаешь: чтобы Посейдон потрогал тебе грудь с закрытыми глазами или чтобы я смотрел на неё, не прикасаясь?

Хайдес начинает рычать ещё до конца вопроса.

Я остаюсь внешне спокойной, но сглатываю — и Арес замечает этот выданный горлом жест. В голове — миллиард слов, которые я хотела бы ему сказать. Ни одно не приятное. Одно оскорбительнее другого.

Я ищу глазами Хайдеса. «Помощь» — не в смысле выбрать за меня, а просто молчаливую опору. И в ту секунду, как мои пальцы машинально тянутся к кромке свитера, распахивается дверь.

— На этом всё. Игры закончились, Арес.

Голос мужской, незнакомый. И в то же время… в нём есть что-то знакомое.

Я оборачиваюсь к залу, утонувшему во тьме. Ни звука. Значит, вошедший не двигается. Фигура тонет в темноте.

— Кто там ещё? — шипит Афина, прищурившись.

— Паршивое яблоко, — неожиданно отвечает Зевс. Он не всматривается в темноту — как и остальные Лайвли. Они все знают, кто пришёл. И мне это очень не нравится.