— И что ты собралась делать?

— А ты как думал? Что я стану пялиться на мешок и не трогать его?

Он тяжело выдыхает:

— У тебя нет бинтов. И перчаток тоже.

— Ну и что?

— Ты искалечишь руки, — бросает раздражённо.

— Мне всё равно. — Я пытаюсь вырваться, но тщетно.

Хайдес сжимает крепче, не причиняя боли, и одним резким движением разворачивает меня лицом к себе. Его лицо так близко, что наши дыхания сталкиваются.

— А мне не всё равно. Перемотай руки и надень перчатки, они лежат на скамье позади тебя.

Из груди вырывается горький смешок:

— Забота обо мне не отменяет злости, которую я на тебя чувствую.

Его челюсть напрягается. Редко Хайдес смотрел на меня так.

— Твоя злость не отменяет того, что я тебя люблю. И что всегда буду тебя защищать.

Сердце сбивается с ритма. Он уже говорил, что любит меня, но только на ринге. Второй раз — по-гречески. Почему-то на нашем языке это звучит совсем иначе.

— А сам ты их никогда не носишь, — напоминаю я.

— До того, как один человек задолбал меня просьбами — не носил. Теперь ношу. — Он слишком хорошо меня знает и понимает, что я готова не поверить. Поэтому подставляет вторую руку. Я помню, какой увидела её впервые: вся изрезана, покрыта свежими и зажившими ранами. Сейчас они почти исчезли. Остались лишь мелкие отметины — следы упрямых ран. Он и правда стал использовать защиту.

Я опускаю руку, и он тут же ослабляет хватку.

— Я знаю, что ты пытаешься сделать. Знаю, потому что сам всегда так делал. Когда боль в голове слишком сильна, ты ищешь физическую, чтобы отвлечься. Разве не так, Хейвен? — он смотрит, уверенный, что прав. — Это работает. О, как работает. Но знаешь, что бывает, когда ты перестаёшь бить мешок и садишься на пол перевести дух? Боль возвращается. Та же самая. А в придачу — идиот с разбитыми руками.

Он отпускает меня. Я замираю, даже дышать стараюсь тише. Он доверяет — и уходит к скамье, возвращается с белыми бинтами и парой перчаток.

А я уже плачу. Горячие слёзы катятся по щекам без остановки. Хайдес хочет перемотать мне руки, но я не позволяю. Отнимаю бинты, даже сквозь размытый взгляд и дрожащие пальцы. Он понимает: я должна сделать это сама. Сейчас никакой помощи. Я бинтуюсь — как он же и учил, — и плачу молча, стараясь не издать ни звука. Даже себе не хочу признаться, что рыдаю.

Не успеваю надеть перчатки, как он берёт моё лицо в ладони — крепко, но бережно. Долго смотрит на слёзы, словно видит в них что-то важное.

— Ты можешь не хотеть целовать меня, — его голос острый, как нож. — Можешь не хотеть, чтобы я прикасался к тебе. Можешь ненавидеть, кричать на меня, проклинать день нашей встречи. Можешь проклинать судьбу, что мы встретились, что ты тогда заблудилась в Йеле и попала в западное крыло. Делай что хочешь. Но не проси меня держаться в стороне, когда ты разбита и страдаешь.

Я открываю рот.

Хайдес резко сокращает дистанцию. Его губы касаются моей щеки, целуют слёзы. Потом — другой. Он отстраняется, и я вижу, как он пробует на вкус солёные капли.

— Запрети мне всё, что хочешь. Только не мешай быть рядом. Это единственное, чего прошу.

— Я всё равно злюсь на тебя, — шепчу я.

— О, знаю. — Он усмехается. — И должен признать: ты чертовски милая, когда злишься на меня.

Я встаю на носки, и он в растерянности чуть откидывает голову.

— Я уже говорила, что если захочу простить, тебе придётся молить греческого бога сожаления. Надеюсь, ты молишься и не перестаёшь.

Его губы трогает тень улыбки.

— Для тебя, Хейвен, я бы молил всех богов разом. Попросил бы, чтобы придумали новых, чтобы у меня было ещё больше шансов, что кто-то услышит. Может, ты всё ещё не поняла.

Я опускаюсь обратно на пятки, беру у него перчатки и натягиваю. Не в силах продолжить разговор. Он не сводит с меня глаз. Наконец проверяет, что перчатки закреплены, и бьёт по мешку — мол, начинай.

Я сжимаю зубы. Первый удар — слабый. Второй ещё хуже. Но я не корю себя, хотя обычно строга к себе. Бью снова и снова, пока слёзы не высыхают, пока дыхание не сбивается и мышцы не горят.

И когда плач останавливается — удары становятся мощнее. Пот скатывается с линии волос вниз по шее, по спине. С каждым ударом мешка во мне разгорается адреналин, сладость того, что хоть в чём-то я справляюсь.

Хайдес вдруг берёт мешок за бока — и я замираю, рука всё ещё занесена. Я задыхаюсь, сердце бешено колотится, горло жжёт.

Злость возвращается.

— Этого мало, — выдыхаю я. Огонь жжёт связки, но даже сквозь боль сильнее — ярость. Я опускаюсь на колени, перчатки ложатся на бёдра, и я жадно тяну воздух. Если уж я должна чувствовать эту адскую боль, пусть хотя бы физическая отступит.

— Конечно мало, — звучит голос за спиной. — Ты бьёшь не того. Почему не врезать Хайдесу?

Я резко оборачиваюсь. В дверях стоит Арес, привалившись к косяку. Руки скрещены, кожа бледная и натянутая, под глазами чёткие тени, заметные даже отсюда.

За ним появляются Гермес и Аполлон. Гермес — с любопытством, Аполлон же сверлит кузена таким взглядом, будто тот готов взорваться с секунды на секунду.

— Или лучше, — продолжает Арес, — почему бы тебе не сразиться со мной?

— Вот наконец-то сказал что-то толковое, — роняет Хайдес.

Арес двигается к нам. Каждый его шаг — сама природная грация, и, возможно, он даже не осознаёт этого. Искусственный свет сверху ложится на его бледную кожу и усталое лицо. Я ловлю себя на мысли: он вообще спит хоть иногда? Или что за чёртом делает, чтобы выглядеть наполовину мёртвым?

— Даже не верится, что я это говорю, но… — я вздыхаю. — Я не хочу драться с тобой, Арес.

Хайдес оказывается рядом в одно мгновение:

— А я хочу. Моё предложение тоже в силе?

Арес не сводит с меня глаз. Хоть потолок обрушься — он продолжит смотреть с этим нахальным, вызывающим прищуром.

— Нет, только для Коэн. Я хочу чтобы ее руки касались меня.

— Руки, которыми я с удовольствием тебя придушу, — уточняю я.

Брови Ареса взлетают вверх, и его взгляд скользит по моему горлу.

— Можешь попробовать, Коэн.

Я затаиваю дыхание. Чувствую ярость Хайдеса в воздухе — будто ядовитый газ. Аресу же всё это явно в удовольствие.

Аполлон проходит мимо и встаёт справа от Хайдеса. Гермес настолько увлечён происходящим, что даже не двигается с дверного проёма.

— Ну так что? — подначивает Арес. — Готов поспорить, Хайдес не только лишает тебя шлепков, но и руки к горлу никогда не прикладывает.

— Да что у тебя вообще с головой? — срываюсь я.

— Нет, ну он прав, — встревает Гермес. — Шлепки — это мило.

Арес облизывает губы и делает презрительную гримасу.

— Если развернёшься сейчас спиной, Коэн, мы можем наверстать упущенное.

Я выдыхаю, как бык перед алой тряпкой. С силой сталкиваю перчатки, и глухой звук разносится по залу.

Хайдес каменно-непроницаем, хотя угадать его мысли несложно:

— Persefóni mou, надеюсь, ты передумала и всё-таки дашь ему в морду.

Без всякого предупреждения я бью Ареса в плечо. Силу держу при себе, зато у меня есть фактор неожиданности. Он не ждёт удара и отлетает назад с вытаращенными глазами. Но через секунду уже скалится, как безумец, потирая место удара и глядя так, что мне кажется — он раздевал меня этим взглядом.

Я подпрыгиваю вокруг, давая ему время натянуть перчатки. Застегнуть их некому, он морщится и ругается, но всё же становится в стойку, следя за каждым моим движением.

— Хочешь музычку на фон, пока Маленький Рай валит тебя на лопатки? — спрашивает Гермес, плюхаясь на скамью с телефоном в руках. Его ногти, выкрашенные ядовито-зелёным, сверкают как прожекторы.

Арес делает ошибку, отвлекаясь. Поворачивает голову к Гермесу, а я уже скольжу ему за спину. Он замечает краем глаза, но поздно: я врезаюсь коленом в его спину. Арес рычит от боли, отвечает ударом локтя в живот — воздух вылетает из меня. Он резко разворачивается, и, пока я ещё не успела поставить ногу на пол, хватает меня за икру. Пытается повалить, чтобы рухнуть вместе на мат.

— Тебе нравится сверху, Коэн? — ухмыляется. — Или предпочитаешь снизу?

Я резко отталкиваюсь другой ногой назад и вырываюсь. И сразу же — удар в лицо. Следом вторым кулаком в живот. Арес падает, и пусть даже делает это красиво, но оказывается распластан на спине. Голова чуть приподнята, чтобы видеть меня.

Он пробует подняться — я вдавливаю подошву в его грудь и возвращаю его вниз.

— Да, мне нравится сверху, — усмехаюсь.

Он отвечает той же улыбкой. Его дыхание ровное, будто усилий не было вовсе.

— Ах вот как?

Меня бесит, что на нём это никак не отражается. Я сильнее вдавливаю ногу.

— Можешь у моего парня спросить подтверждения.

Хайдес лениво поднимает руку и криво улыбается:

— Вот он я. Всё правда.

Арес даже не смотрит на него. Облизывает губу:

— Это не та «подтверждёнка», что я имел в виду.

Хайдес подходит ближе, нависает, глаза — сплошная тёмная буря. Он явно готов включиться и добить соперника.

— Перестань, иначе потом зубы свои по полу собирать будешь.

Арес хохочет, обнажая ровный белый ряд. Но, прищурившись, я замечаю: не такой уж он идеальный. Правый резец сколот, уголок сбит. Он тоже это понимает — и проводит языком по неровному краю.

И всё. В следующее мгновение горячая рука хватает меня за ногу, ту самую, что прижимает его грудь. Я валюсь вперёд, прямо на него, — как он и хотел. Но прежде, чем я успеваю удариться лицом о мат, его ладони удерживают моё лицо в воздухе, в каких-то миллиметрах от пола. Я замираю, щеки пылают, грудь ходит взад-вперёд.

— Слышу твоё дыхание, — шепчет Арес так, чтобы это было только для меня. — Оно сбилось от испуга? Или потому, что тебе понравилось лежать на мне?

— Конечно, от испуга.

— Конечно, врёшь как дышишь.

Он прав. Это не испуг. Но и не удовольствие. Я думаю только о его руках, которые не дали мне удариться. О таких же жестах Хайдеса. Может, и в Аресе есть крупица доброты. Если бы он только перестал ко мне клеиться…

— Уже всё? — спрашивает он с оттенком разочарования. — А я только начал получать кайф.

Я закатываю глаза, отталкиваюсь ладонями от пола и поднимаюсь. Арес остаётся лежать, заложив руки за голову и закинув ногу на ногу, будто загорает на пляже.

Оглядываюсь: Гермес, Аполлон и Хайдес следят за нами, лица — непроницаемые.

— Бой окончен, — первым говорит Хайдес. Его голос звучит глухо, безжизненно. — Убирайся.

Арес кривится:

— Вот так ты благодаришь, что я помог твоей девчонке так, как ты не смог? И, кстати, она тебе правда девчонка? Судя по вашей ссоре…

— Хватит, — рявкает Хайдес. И в этот миг он до жути похож на Кроноса. Та же власть, та же сталь в голосе и позе. Когда кажется, что он сейчас сорвётся и врежет, но он удивляет всех. — Убирайся. — Слово звучит медленно, со смертельной ясностью, от которой у меня по спине бегут мурашки.

Арес становится серьёзным. Вскакивает одним движением, отряхивает одежду. Хайдеса даже не удостаивает взглядом. Но мне — дарит напоследок ухмылку:

— Когда захочешь выплеснуть злость, знаешь, где меня найти.

Он почти у двери, когда я окликаю:

— Ты бы позволил мне избивать тебя только ради того, чтобы я выпустила пар?

Он останавливается, кладёт ладонь на стену и барабанит пальцами.

— Сегодня ты схитрила. В следующий раз я не пощажу. Я не Хайдес — я не сброшу перчатки и не встану на колени, чтобы дать тебе победить.

— Не похоже на способ завоевать девушку, — комментирует Гермес, жуя круассан.

Арес молчит. Машет рукой в прощании и исчезает за дверью. Его шаги ещё долго гулко разносятся по коридору, пока не стихнут совсем.

Гермес встаёт, Аполлон подходит к нему. Оба смотрят на Хайдеса, который стягивает с меня перчатки и кладёт их на место. Я остаюсь стоять, руки всё ещё в бинтах, тело ноет, мышцы болят, голову сдавливает.

— Хочешь последний кусочек? — спрашивает Гермес у Аполлона, протягивая ему квадрат круассана. Как раз серединку, где джем вот-вот вывалится наружу.

Тот пожимает плечами:

— Давай.

Но прежде, чем кусочек доходит до цели, он выскальзывает из пальцев Гермеса и плюхается на белый кроссовок Аполлона джемом вниз.

Гермес таращит глаза:

— Упс.

Аполлон не говорит ни слова. Ни эмоции, ни движения. Даже не пытается поднять кусок. Просто разворачивается и выходит из зала стремительным шагом — с той же скоростью, что и Арес.

Мы с Гермесом обмениваемся взглядом. Сначала серьёзным. Потом уголок его губ дрожит, готовый изогнуться вверх, и меня заражает та же искра. Мы прыскаем одновременно, как двое детей, натворивших глупость и видящих в этом только смешное.

— И что же мне выбрать?

Мой вопрос лишает его дара речи. Я всё ещё улыбаюсь. Не потому, что разговор доставляет удовольствие, а потому что я так вымотана, что могла бы прямо сейчас шагнуть в этот лабиринт.

Его кадык вздрагивает. — Думаю, ты должна выбрать себя.

— Как ты можешь такое говорить? Как можешь предлагать мне отправить туда моего брата?

Гермес отводит взгляд, и светлый локон падает ему на нос, щекоча кожу. — Говорю, потому что он сам этого хочет. И потому что ты уже достаточно принесла себя в жертву.

— Но… — пытаюсь возразить.

Он резко обрывает, и, может быть, впервые показывает грубость:

— И ещё… потому что я эгоист. Я предпочёл бы, чтобы пострадал твой брат, а не ты.

У меня пересыхает во рту. Свежий запах Хайдеса заполняет лёгкие, и я даже не сомневаюсь — он совсем рядом. Я не свожу глаз с Гермеса, не в силах ответить. Хочется и обругать его за жестокость, и в то же время — расплакаться и обнять. Он уходит, не добавив ни слова. Я остаюсь глядеть на крошки его круассана у своих ног.

— Хочешь услышать забавную вещь, Хейвен? — произносит Хайдес, выходя так, чтобы я его видела. — Ты всё время говоришь о том, как я смотрел на ту девушку, ту, что отец назвал «Персефоной». Но ни разу не заметила, как сама улыбаешься Аресу.