— Что ты… — начинаю.

— Это больнее, — перебивает он. — Потому что я пытаюсь вернуть себе память о подруге из самого тёмного времени моей жизни. А ты улыбаешься идиоту, которому важно лишь сеять хаос.

— Хайдес, ты не можешь всерьёз…

Он не даёт мне договорить и уходит, повернувшись спиной.

Я валюсь на пол, занимая ту же позу, в какой недавно лежал Арес. Уставившись в потолок, раскидываю руки, стараясь найти удобство. Не знаю, сколько проходит времени. Телефона при мне нет, но я помню, что, когда подняла глаза к окнам, солнце стояло в зените. А потом — будто кто-то вырезал кусок плёнки. Пропуск на целый час. Мысли вязнут, снаружи сгущаются тучи, скрывая солнце.

Наверное, я уснула. В конце концов, усталость тела взяла верх: без неё мысли разорвали бы меня изнутри, и я не сомкнула бы глаз.

Я переворачиваюсь на бок, спина ломит. Тяну руку — и задеваю что-то, что звякает. Поднимаюсь на локте.

Рядом стоит поднос. На нём — белая прямоугольная тарелка. Судя по слипшейся в комок пасте, спагетти тут уже давно. Зато бутылка воды ещё прохладная. И под тарелкой зажат листочек.

Me synchoreís. Aplós fovámai min se cháso.

Hades

(«Прости. Я просто боюсь потерять тебя» по-гречески.)

Часть сердца тут же успокаивается: он дал о себе знать, значит, не сердится. Но тут же в голову закрадывается вопрос — какого чёрта он написал это не по-английски? Похоже, мне правда стоит учить греческий. Что-нибудь полезное, а не только фразы, как просить Хайдеса раздеться.

Вздыхаю и беру вилку, аккуратно завернутую в белую салфетку. Втыкаю её в холодный комок и наматываю длинную прядь пасты. Стоит макаронам коснуться языка, понимаю, насколько голодна. Начинаю есть жадно, забыв о том, как слиплись спагетти.

Я почти опустошила тарелку, когда до меня доходит новый звук. Я замираю, прислушиваюсь. Скрипка. Или виолончель. Недалеко. Мелодия затягивает, как пение сирены.

Осушив половину бутылки, бросаю всё и выхожу в коридор. Осторожно иду к гостиной, откуда можно пройти в спортзал. Там сбоку дверь приоткрыта.

За ней — пустая комната с паркетом и росписями на стенах, на которые я даже не смотрю. Потому что есть нечто важнее.

Комната не пуста. В углу стоит Кронос, глаза закрыты, и играет на скрипке. Смычок скользит по струнам. Я никогда не любила классику, но это… одно из самых прекрасных звучаний, что я слышала. В каждой ноте — боль. И вместе с ней — надежда, что она однажды утихнет.

Я уже готова заговорить, сама не знаю зачем, когда замечаю ещё одну деталь. Неподалёку — круглый деревянный столик. На нём один стакан воды, наполненный наполовину. Полон или пуст — как посмотреть.

Мелодия подходит к концу, и я это чувствую, даже не будучи знатоком. Звуки становятся мягче, легче… и вот смолкают. Но эхо держится на стенах, словно сама комната не хочет отпускать эту красоту.

— Я сам написал этот фрагмент, — говорит Кронос. — Лет пятнадцать назад. «I balánta tis Ártemis». Баллада Артемиды. — Он открывает глаза и улыбается. Он знал, что я здесь.

У меня вспотели ладони. Я тут же жалею, что осталась. — Она… красивая, — слова вырываются сами, я не успеваю их удержать.

Его лицо озаряет довольная искра. Он убирает скрипку в футляр, подходит к столику. Ведёт пальцем по краю стакана, очерчивая круг за кругом. — Я написал её вскоре после того, как потерял тебя. Вернулся в приют, чтобы забрать. Но кто-то успел раньше. Твой отец. Твой нынешний отец и Ньют.

Я колеблюсь. — Она звучит… грустно. Всего лишь из-за того, что ты не смог меня удочерить?

Он усмехается глухо. — Грустно? Скорее отчаянно. Боль была чудовищной. В голове, в сердце. Для меня ты стала дочерью в тот самый миг, как я увидел тебя.

— Жутко, — вырывается у меня.

Он кивает. — Знаю. Не все понимают, насколько силён отцовский инстинкт.

— Это не «отцовский инстинкт». Это… безумие.

Кронос кривит губы, залпом допивает воду и стирает капли с губ. Улыбается. — Ты ведь знаешь, как это — пить до тошноты, от жажды? Чувствовать, как вода бурлит в животе?

— Знаю.

— Вот это я хотел тебе дать. Изобилие. Всё, что тебе нужно. И даже то, что не нужно, Артемида. — Его голос — почти молитва. — Тебе не нужно бояться принять соглашение.

Я снова говорю, не фильтруя. — Это значит — стать одной из вас?

В его лице вспыхивает надежда. Он садится, поворачиваясь ко мне. — Ты не будешь моей дочерью по закону. Это невозможно: тебя уже усыновили. Но контракт создаст особую связь. Ты станешь как бы дочерью для меня и сестрой для других.

Все мысли уходят к Хайдесу. — Почему ты так сильно хочешь меня?

— Потому что ты чудесна, Хейвен, — просто отвечает он.

— Мне этого мало. — Я пятюсь. Потом останавливаюсь, любопытство сильнее. — Я хочу ответов. Хочу знать, почему не помню приют. Хочу знать о Хайдесе и той девушке. О себе и Аполлоне. Всё.

Кронос улыбается, будто я первая, кто задал ему по-настоящему важные вопросы. — Всё узнаешь. Когда станешь одной из нас. Когда выйдешь из Лабиринта Минотавра. Обещаю.

Он достаёт телефон, показывает экран. На нём сумма и кнопка «перевести». Его второе обещание с утра: он закроет половину долга уже сейчас, стоит мне сказать «да».

Ньют может не выйти из лабиринта. Может не выиграть деньги. Может оказаться изуродованным, как Хайдес. Или погибнуть. Я могу получить половину суммы уже сегодня. И смогу торговаться с Кроносом о деталях. Смогу ли выдержать мысль, что он будет звать меня «Артемида»? Смогу. Смогу ли мириться с тем, что придётся управлять игровым залом? Смогу. Смогу ли…

— Никаких отношений с Хайдесом.

Будто прочёл мои мысли. Я сжимаю кулаки, и он замечает это сразу. Ему смешно.

— Почему? — выплёвываю.

Кронос поднимается с усталым вздохом. Разглаживает чёрную рубашку, не торопясь, будто важно убедиться, что она сидит идеально.

— Артемида и Афина — две богини, что отвергают мужчин. Целиком посвящены лишь своим занятиям. Не тратят время на подобные вещи. И, главное, ты не можешь состоять в отношениях с одним из братьев. Пусть даже вы не связаны кровью, пусть даже нет официального усыновления. Репутация семьи превыше всего. Я хочу, чтобы ты любила Хайдеса как брата. И ничего больше. Сможешь, Хейвен? Сможешь ради семьи отбросить эту глупую связь?

Я думаю о Ньюте. О своём отце. О матери.

— Да, — мой ответ вырывается как захлебнувшийся хрип.

— Прости, что?

Я сглатываю, с усилием прочищая горло:

— Да. Я согласна.

Кронос одаривает меня улыбкой — искренней, широкой, во весь рот. Та заразительная, что меняет всё его лицо, даже глаза. Не его обычная, самодовольная и пугающая. Нет, он и правда счастлив. Счастлив, что получает меня. И я не знаю, стоит ли ощущать себя польщённой или до смерти напуганной.

Он кивает куда-то за мою спину:

— Лучше беги и скажи это Ньюту. Он у лабиринта, вместе с остальными.

Иногда импульсивность полезна. Я не теряю времени на глупые вопросы. Срываюсь с места с неожиданной для себя скоростью. Оставляю Кроноса позади и мчусь в гостиную. Помню, что лабиринт — слева от виллы. Выбегаю через стеклянные двери первого этажа и рвусь наружу.

Лёгкие горят, умоляя замедлиться. Ноги становятся свинцовыми. Холодный воздух хлещет по лицу.

Я уже вижу лабиринт. Слышу голоса, спор, чьи-то выкрики. Я бы сама закричала, чтобы предупредить о своём приходе, но сил нет. Кажется, вот-вот рухну на траву, и никто никогда не узнает, что я пыталась остановить.

Меня зовёт знакомый голос. Узнаю взъерошенные волосы Аполлона. Он что-то говорит, но я не слышу. Воздуха катастрофически не хватает — и понимаю, что дело не только в беге. Это паническая атака.

— Я согласна, — бормочу. — Я согласна на сделку. — Повторяю снова и снова, дважды, трижды, лишь бы Аполлон понял. — Останови моего брата. Скажи, что я согласна. Он не должен… он не должен входить…

Ноги подкашиваются. Аполлон успевает поймать меня, обхватив за талию и прижимая к себе. Я пытаюсь вырваться и трясу головой. До входа ещё метры, но всё расплывается, фигуры двоятся. Я различаю только ярко-голубые волосы Посейдона.

— Иди сам, — шепчу Аполлону. Глотаю, горло дерёт. — Ты должен предупредить их. Умоляю.

— Я не могу оставить тебя…

— ИДИ, ЧЁРТ ВОЗЬМИ! — нахожу последние силы, и это мой последний крик.

Аполлон отпускает. Я оседаю на колени, ладонями упираюсь в мокрую, холодную траву. По шее начинают стекать капли — то ли морось началась снова, то ли дождь вернулся.

Я прищуриваюсь. Белая, слишком широкая рубашка Аполлона выделяется среди остальных. Он добежал до своей семьи и передаёт то, о чём я просила. Говорит Ньюту, что он не должен входить, потому что я согласилась. Для него всё закончено. А для меня только начинается.

Ко мне бросается Хайдес. Его фигура — единственная, что вижу ясно. Он поднимает меня с земли, прижимает затылком к своему тёплому плечу. Его пальцы скользят в мои растрёпанные волосы. Его губы касаются уха:

— Всё хорошо. Всё закончилось. Ты в порядке? Скажи что-нибудь, Хейвен, умоляю.

Но мои глаза прикованы к брату, спорящему с Аполлоном. Язык предательски сворачивается, не давая произнести ни слова.

— Persefóni mou, — шепчет Хайдес.

И вдруг всё идёт наперекосяк. Ньют резко разворачивается к лабиринту. И рывком бросается внутрь, переступая порог.

Раздаётся пронзительный скрежет решётки, захлопывающей вход. Ньюта запирают внутри.

Я кричу. Или издаю то, что осталось от голоса. Этого мало, но достаточно, чтобы все обернулись.

Хайдес несёт меня к Лайвли, но я вырываюсь, хочу только к Аполлону.

— Что, блин, ты сделал?! Я же согласилась! Согласилась! Почему мой брат там?! Почему он вошёл?! — я со всей силы ударяю его в грудь. — Что ты ему сказал?!

Аполлон стискивает челюсти. Обычно он не выдерживает моего взгляда, но сейчас не отрывается. Вина точит его изнутри, и пусть она сожрёт его дотла.

— Аполлон сказал нам, что ты отказалась, — вмешивается Зевс, прищурив глаза. — Сказал Ньюту: если он ещё хочет, пусть идёт.

Я задыхаюсь. Аполлон солгал. Он слышал меня, слышал всё — и всё равно обманул. Обманул меня. Обманул моего брата. Аполлон. Тот, кого я считала самым добрым. Тот, кто с самого начала был рядом. Тот, с кем, как оказалось, я связана с детства, с приюта.

— Я не мог позволить, чтобы ты пострадала, — наконец выдавливает Аполлон. — Я надеюсь, однажды ты сможешь простить. А если нет… я пойму. Но хотя бы буду знать, что ты в безопасности.

Глава 12. ФРАГМЕНТЫ ЖИЗНИ

Аид часто изображался как бог суровый и недоступный, но не злой. Он был известен тем, что ревностно оберегал свою супругу Персефону и яростно защищал своё царство.

Хайдес

Конфуций говорил, что жизнь на самом деле очень проста, и только мы сами упорно усложняем её. Ну так вот, я бы с удовольствием сказал Конфуцию громкое «иди к чёрту».

Это не я тот мудак, который сам себе всё запутывает. Это другие не дают мне спокойно жить. Каждый раз, когда думаю, что смогу хоть чуть-чуть передохнуть, тут же появляется новая проблема.

— Я приняла соглашение Кроноса! — кричит Хейвен. — Аполлон солгал. Он обманул моего брата и загнал его туда!

Над нами нависает тишина. Будто мы в пузыре, отрезанном от остального мира, и сквозь его тонкие стенки можно слышать, как жизнь там, снаружи, идёт своим чередом. А мы застряли здесь.

Что-то внутри меня не так. Я прокручиваю в голове слова Хейвен. Она согласилась. Значит, только что вернулась от моего отца. Она бы вошла в лабиринт через два месяца и стала одной из нас. Она отказалась бы от меня. Сердце сжимается в тисках, но сейчас не время терзаться этим, потому что есть проблема куда серьёзнее.

Всё решается в долю секунды. Короткий миг, когда я ловлю морскую синеву глаз Гермеса — и мы понимаем друг друга без слов. Это почти телепатия:

Хейвен бросится на Аполлона.

Да, бросится. У неё в глазах безумие.

Я держу её слева.

Я справа.

И это подтверждается, когда Гермес срывается вперёд одновременно со мной. Я хватаю её за левую руку, он — за правую.

Хейвен даже не замечает нас. Её глаза прикованы к Аполлону. Я не понимаю, чего в них больше — разочарования или ярости.

— Как ты мог сделать такое? — шепчет она.

Мой брат склоняет голову, пряча лицо за занавесью волос. — Я должен был защитить тебя.

— Я тебя об этом не просила! — взрывается Хейвен. — Я ни кого не просила вмешиваться. Наоборот, я хотела лишь свободы выбора. Но попросить вас отойти в сторону и не думать, будто только вы способны принимать правильные решения, — это, конечно, невозможно, да?

Аполлон терзает руки. Молчит. И часть меня страдает, потому что я знаю: он ощущает вину, которая с ним останется навсегда. Я видел его таким раньше. Когда родители отчитывали его в детстве, а он потом тайком плакал.

— Хейвен, твой выбор был бы объективно дерьмовым, — вставляет Гермес, сказав именно то, чего не должен был.

Она резко поворачивает голову к нему, и он невольно пятится назад. — А ты что вообще лезешь со своими оценками, Гермес? Что ты понимаешь о жизни впроголодь? Со своей виллы, со своего семейного острова, что ты знаешь о крохотной квартирке в убогом районе, где воду отключают, свет мигает, а в холодильнике пусто? Ты хоть представляешь, как бесит, когда всю жизнь у тебя была одна лишь посредственность, и даже её собираются отнять?

Я уже хочу велеть Гермесу заткнуть пасть, но он опять опережает и лезет не туда:

— С тобой ничего не случится. Ты не останешься без дома, Хейвен. Пока мы рядом.

Хейвен резко вырывается, и когда я пытаюсь удержать, она толкает меня так сильно, что я разжимаю руки, ошеломлённый.

— Может, я и потеряю, — выдыхает она. — Но сейчас речь не обо мне. Речь о моём отце и моём брате. Ньют никогда не должен был туда войти. Это был мой выбор, и вы обязаны были его уважать!