— Это потому, что он её не шлёпает, — влезает Арес. — Правда, Коэн? Ты бы очень хотела, но он не догоняет. Отсутствие сексуальной совместимости портит отношения.

К моему удивлению, Хайдес пропускает это мимо ушей. Он полностью сосредоточен на мне — так, что, если бы я не знала его почти до мелочей, можно было бы подумать, что слова Ареса его не задели. На самом деле он хочет пойти и размозжить ему голову. Я это чувствую.

— Арес, — обращается он к нему, не отводя от меня взгляда, — если не заткнёшь свою сраную пасть, я возьму тебя за горло, повешу на стену и заставлю пожалеть, что у тебя вообще появился язык. Понятно?

До нас доносится только смешок; Арес достаточно умен, чтобы не возражать.

Рука Хайдеса скользит вверх по моему предплечью — ласка, призванная вернуть меня к разговору. Я отдёргиваюсь почти машинально, и на его лице проступает тень боли.

— Вчера за мной пошёл не ты. Это сделал Арес. Он бросился следом и попытался отвлечь меня. Арес. А не ты. Ты же… — слова застревают в горле. — Ты же мой парень? — А он и вправду мой парень?

Хайдес медлит, и я мгновенно понимаю, что ошиблась в расчётах.

— Он тебе не сказал? — произносит он вслух, так что Аресу слышно.

— Кто, Арес? Что именно? — Я оборачиваюсь к виновнику, но тот тщательно избегает моего взгляда.

Палец под подбородком заставляет меня повернуть голову обратно. Хайдес вновь ловит мой взгляд и, убедившись, что я смотрю только на него, отодвигает ворот чёрной рубашки. На шее, у самого основания справа, расплывается багровый синяк, словно незавершённое ожерелье. Я замираю и, не в силах удержаться, касаюсь его кончиками пальцев. Хайдес не морщится — наоборот, будто я приношу ему облегчение.

— Я пытался… — голос его срывается. Он откашливается. — Я пытался пойти за тобой. Но отец схватил меня за горло и швырнул о стену. Я не смог ничего сделать. Арес этим воспользовался и помчался за тобой. Мои братья встали на мою сторону против отца. Когда я наконец вырвался, было уже поздно.

Я застываю. Внутри меня всё кипит: стыд, злость на Ареса, который даже не счёл нужным рассказать мне об этом. Ещё хуже — то, что он позволил мне поверить: Хайдес не пошёл за мной просто потому, что не захотел. И в придачу накатывает вина: я ведь не заметила этот синяк ночью. На террасе было темно, а в комнате — тем более. Я оказалась слепой и наивной.

Мой взгляд впивается в Ареса — тот уже докуривает вторую сигарету подряд. Он выдерживает мой прицел и даже усмехается.

— Упс. Совсем вылетело из головы. Прости, Коэн. — Ни капли сожаления.

Я оборачиваюсь к Хайдесу, на губах уже готовы сорваться слова «прости». Но я тут же жалею о них: он смотрит в пустоту, погружённый в свои мысли.

— Хайдес?

Он встрепенулся, переводит на меня затуманенный взгляд, осознаёт, что только что произошло, и склоняет голову.

— Боже, Хейвен, прости. Прости, правда. Просто ты… ты не знаешь, что творится у меня в голове.

— Может… она? — вырывается у меня, намёком на Персефону.

Он вздрагивает и берёт моё лицо в ладони, яростно качая головой:

— Нет. Нет, не в этом смысле. Я имею в виду, что там полный хаос. Начинают всплывать обрывки воспоминаний, которых у меня раньше не было. Настолько чужие, что будто принадлежат не мне. Ты когда-нибудь видела у себя в голове воспоминание и чувствовала, что оно не твоё?

Я сглатываю с трудом.

— Нет. Но позволь напомнить: я провела детство в приюте вместе с твоим братом Аполлоном — и не помню ничего. Я понимаю твой шок, но ты осознаёшь, через что мне пришлось пройти за последние две недели?

Он кивает. Его глаза на мгновение скользят к морю и возвращаются ко мне. Он выглядит потерянным.

— Хейвен… Она была для меня важна. Я не могу это отрицать. Я смотрю на неё не потому, что влюблён. Я смотрю — потому что нас что-то связывает, и я не понимаю, что именно. — Он облизывает пересохшие губы. — Если вспоминать годы в приюте, там почти ничего нет. А то, что есть, слишком больно, я пытался вычеркнуть это навсегда. Но та девочка принадлежит к тем воспоминаниям, о существовании которых я даже не подозревал. К тем… хорошим.

Я отвожу взгляд. Глаза защипало. Глупо, знаю. Но я рада, что его детство не оказалось сплошным кошмаром, что хоть какой-то луч света там был. И всё равно это жжёт изнутри и заставляет хотеть разрыдаться.

— Возможно, ты не заметил, но сейчас ты не улучшаешь своё положение, — встревает Арес. Хайдес огрызается на него во всю силу голоса, и кузен благоразумно замолкает.

Через пару секунд между нами раздаётся электронная мелодия игры. Арес держит телефон горизонтально и яростно жмёт на экран. Увидев, что мы на него уставились, он приподнимает бровь:

— Что? Я делаю вид, что занят, пока на самом деле вас слушаю. Вежливо же.

Хайдес что-то бормочет сквозь зубы, проводя рукой по густым волосам.

— Знаю, я не облегчил тебе жизнь. Знаю, вёл себя как козёл. Но делал это ради тебя. Отец обещал: если я тебя оттолкну, он откажется от идеи сделать тебя частью семьи. Но он солгал. Хотел разлучить нас, чтобы подготовить к новой «семейной связи», которую задумал.

— Ты знал, что твой отец собирается меня «удочерить»? — шепчу я.

Он молчит, глядя на меня. Редкий случай, когда Хайдес не знает, что сказать или сделать. Его уверенность рушится, и это читается на лице. Он пробует шагнуть ближе, но не сокращает дистанцию до конца. Только немного. Он знает: я не хочу этого. Знает, что ему нужно быть рядом, но мне — наоборот, нужно пространство. Я даже тоскую по той злости, что кипела во мне пять минут назад.

Движение его руки привлекает внимание. Хайдес вытаскивает из заднего кармана брюк бархатный мешочек. Его длинные пальцы ловко возятся с завязкой, и я не могу оторваться.

Наконец он протягивает мне.

— Что это?

— Твой рождественский подарок.

Он говорит это так неуверенно, что я мгновенно решаю отложить всякий гнев.

— Но вы же не празднуете Рождество, — напоминаю я, то, что слышала за завтраком полчаса назад. — И не дарите подарки.

Хайдес пожимает плечами:

— А тебе я хотел подарить.

Я верчу мешочек в руках, наслаждаясь его мягкой бархатной тканью. В горле стоит ком, никак не проглотить.

— Если не нравится, просто скажи… — вдруг шепчет Хайдес, нервничая. Видимо, не так понял мою паузу.

Я тяну за завязки и раскрываю мешочек. Подушечками пальцев достаю тонкую цепочку из белого золота. На ней — красный кулон. Кладу его на ладонь, рассматриваю внимательнее. Сначала хочется рассмеяться, а потом глаза предательски увлажняются второй раз за несколько минут.

Это яблоко. Хайдес подарил мне ожерелье с кулоном в виде красного яблока. С крошечным зелёным листиком на верхушке. Оно не слишком большое — не вычурное и не дешевое, а в самый раз, чтобы быть заметным и красивым.

— Это молчание удивления или отвращения? Я могу заказать другое, только скажи…

— Ты сделал его на заказ, специально для меня? — перебиваю я.

Он чуть улыбается:

— Поверь, кулоны в виде яблока найти непросто. Они редкость, Хейвен.

Я всё ещё смотрю на подарок, а сердце готово разорваться. Мне хочется, чтобы существовал только этот миг. Чтобы можно было забыть всё плохое, что натворил Хайдес за последнее время так же, как я «забыла» годы в приюте.

Он приближается — так близко, что я ощущаю его горячее дыхание. Его пальцы скользят по кулону в моей ладони.

— Лист сделан из малахита. А яблоко, как догадалась, рубин.

Я прикусываю губу до металлического привкуса крови. Хайдес забирает кулон у меня из рук, встаёт за спиной и убирает в сторону мою косу. Застёгивает ожерелье на шее.

Он не двигается. Его руки обхватывают мои бёдра, подбородок ложится мне на плечо.

— Скажи хоть что-нибудь. Пожалуйста.

Я делаю глубокий вдох. Близость Хайдеса не даёт мне оставаться рациональной — слишком разрушительно он действует на меня. Большую часть времени я его мучаю, держусь уверенно и неприступно. Но бывают редкие минуты, когда он обращает меня в карточный домик посреди бури. И как бы странно это ни звучало, идеально выстроенные ряды карт никогда не возбуждают так, как хаос, который они поднимают, кружась в воздухе.

— Я отказалась от денег ради тебя, — наконец произношу. — Отказалась, несмотря на то, как ты со мной обращался. Тринадцать миллионов долларов, Хайдес. Я застряла здесь, пешка в руках твоего безумного отца. Ты умоляешь меня не соглашаться на его условия, клянешься, что мы вместе всё решим, что ты будешь рядом… А потом я зову тебя — и ты даже не слышишь мой голос, потому что уставился на другую. Которую нашёл меньше, чем сутки назад.

В ответ — только тишина. Я жду, кажется, целую вечность, пока не вырываюсь из его объятий и не смотрю ему прямо в глаза.

— Мы всегда были как карточный домик и ураган. Я — карты, ты — ветер, что неизменно рушит мой порядок. И это заводило, Хайдес. Я ждала, дрожа от нетерпения, когда ты придёшь и всё разметёшь. Потому что мы такие с самого начала — с того самого момента, как ты впервые сказал, что я ошибаюсь. Нас тянет к непредсказуемости, мы ищем риск и всё, что может дать нам всплеск адреналина. Ты разрушал мой порядок, а я парила в воздухе. Но за последние двадцать четыре часа я всё время смотрю на этот домик и боюсь того мгновения, когда ты снова приблизишься. — Его взгляд становится вопросительным. Я сглатываю комок в горле. — Потому что боюсь: ты обрушишь его на землю одним ударом. И оставишь всё так.

Правая рука Хайдеса, до этого лежавшая вдоль моего бедра, сжимается в кулак. Вены на предплечье проступают под кожей.

— Как ты можешь так говорить, Хейвен?

Я отворачиваюсь к пляжу — не для того, чтобы смотреть на происходящее, а чтобы дать понять: разговор окончен. У меня больше нет сил. Сердце каменеет, и безумный страх сжимает внутри — что что-то рушится прямо у меня на глазах, а я не могу этому помешать.

— Хейвен? — зовёт Хайдес. — Послушай…

Я поднимаю руку, умоляюще.

— Хватит. Пожалуйста.

Минуты тянутся. Когда я снова смотрю на него, он глядит так, словно хочет одновременно заорать и поцеловать меня до потери дыхания. Но не делает ни того, ни другого.

Проходит мимо, направляется к пляжу. И только поравнявшись с Аресом, слышу отчётливо:

— Не переживай, Хайдес, я сам подниму ей настроение.

На миг мне кажется, он проглотит приманку. Хайдес делает ещё два шага вперёд, затем резко разворачивается. Всё происходит стремительно: его кулак врезается в лицо Ареса. Удар заставляет того пошатнуться. Он касается скулы, двигает челюстью, будто проверяя, всё ли на месте.

И улыбается.

Улыбка наглая, вызывающая: от неё либо мурашки бегут по коже, либо хочется ударить ещё раз.

Хайдес не говорит ни слова. Просто уходит быстрее, словно боится поддаться искушению и двинуть снова.

Мы остаёмся вдвоём, в пяти шагах друг от друга. Чёрные глаза Ареса цепляются за меня, в них — нечто похожее на сожаление.

— Он и правда идиот, — произносит он тоном типичной лучшей подружки, что утешает тебя с мороженым и мелодрамой. — Хотя, признаюсь, я бы уложил Персефону в постель. Не могу врать, Коэн.

Я закатываю глаза. Бормочу что-то вроде «спасибо» и уже разворачиваюсь. Если Хайдес ушёл на пляж, мне лучше вернуться в дом и попытаться отвлечься. Сегодня Лиам может оказаться чертовски полезным. Или Гермес — кто угодно, лишь бы вытянуть меня из этой дерьмовой ситуации.

— Но между ней и тобой я бы всё равно выбрал тебя, знаешь, — пытается оправдаться Арес.

— Замолчи, Арес, ладно? — срываюсь я.

Он облизывает верхнюю губу, будто мои слова его возбудили.

В конце концов он всё же отлипает от стены, но с неожиданно серьёзным видом. Чем ближе подходит, тем сильнее мне хочется пятиться назад. Останавливается вплотную; я поднимаю голову, стараясь сохранить маску равнодушия. Арес раскусил мой манёвр и хохочет.

— Ты же знаешь, что и у нас есть свои Игры? — спрашивает.

Я киваю.

Его взгляд падает на мои губы. Скользит по ним раз за разом, так пристально, что кажется, будто он целует меня глазами.

— Мысль увидеть тебя в одной из моих игр, Коэн, заводит меня сильнее всего.

Любопытство во мне вспыхивает мгновенно. Что неудивительно: это моя ведущая черта.

— Значит, тебе нравится идея проиграть мне, — поддразниваю я, пытаясь разрядить обстановку.

Он резко наклоняется, в глазах вспыхивает дикий огонёк. Его запах заполняет лёгкие.

— Можешь не сомневаться.

— Никто не любит проигрывать.

Он пожимает плечами.

— Если соперник — ты, мне плевать, победа это или поражение. Главное — сама игра. И наслаждаться каждым её мигом.

Я застываю. Он прекрасно знает, что я хочу спросить. Знает: я бы согласилась на игру здесь и сейчас, не раздумывая. Моя страсть к азарту безгранична. Потому что, в сущности, он понимает меня. Лучше, чем я сама его.

— Ты ведь хочешь сыграть, да? — шепчет, обматывая вокруг пальцев мою косу и слегка тянет, заставляя нас сблизиться. — Конечно хочешь, Коэн. Скажи только — и я исполню.

Я срываюсь и хлопаю его по руке, заставляя отпустить волосы.

Не успеваю и слова вымолвить, как голос Кроноса взрывает воздух. Я вскакиваю, глядя в сторону пляжа. Там отец-Титан хлопает в ладоши и кричит что-то детям, задрав голову к террасе, где они всё ещё завтракают.

— Нам стоит пойти и посмотреть, что происходит, — говорю, щурясь, пытаясь разглядеть хоть что-то. Даже Посейдон выходит из воды, сверкающий своим рельефным телом и синими волосами.

Кронос поворачивается к морю. Я считаю до десяти — и слышу шаги на лестнице. Появляются Гермес, Аполлон, Афродита, Афина и Лиам — выстроившиеся цепочкой, молчаливые. Афродита и Аполлон обмениваются быстрыми взглядами. Если даже братья Яблока выглядят встревоженными, значит, надвигается что-то по-настоящему страшное.

Аполлон жестом велит Аресу отойти. Те сверлят друг друга взглядами; я вмешиваюсь и толкаю Ареса. Он, уловив прикосновение, отвечает мне дьявольской ухмылкой.