Хайдес наклоняется ко мне, прерывисто стонет. Целую его в губы, поднимаюсь к уху, крепко прижимаюсь телом и трусь о него. — Ты ошибаешься, — говорю шёпотом. — Я вовсе не «хорошая девочка». Я сожгу весь мир ради тебя. Я не ограничусь игнорированием: никто не встанет, между нами.

Глава 9. КАРТОЧНЫЙ ДОМ

«Philia» — братская любовь или дружба.

Любовь, основанная на взаимном уважении, доверии и общих интересах.

Многие философы, например Аристотель, считали philia одним из самых важных видов любви.

Утро на следующий день ещё хуже.

Ночь с Хайдесом отвлекла меня от мыслей и это действительно помогло — ненадолго. Потом я поняла, что никакое отвлечение не способно заглушить всё до конца. Я всё ещё застряла на «Олимпе» Лайвли: мужчина, который хочет меня «усыновить» и зовёт «Артемидой», девушка, назначенная Персефоной Хайдеса.

Ах да. И меня усыновили. Мои родители — не биологические. А мой брат…

— С Рождеством, крошка! — влетает Гермес на террасу у кухни и орёт так, что от этого вздрагивает весь стол.

Аполлон подпрыгивает в кресле и проливает на себя часть кофе. Ругается себе под нос и бросает брату наигранно недовольный взгляд, который быстро превращается в искреннее отвращение.

Когда я оборачиваюсь, всё становится ясно: Гермес в жёлтом атласном халате, и он его не застегнул — всё нагота напоказ. В наше время это уже не новость.

Хайдес, прислонившись к парапету с видом на море, корчит гримасу и качает головой, как будто хочет прогнать образ Гермеса. Складывает руки на груди и встречает мой взгляд. Пытается улыбнуться — у меня не выходит ответить искренне. Он вроде бы и не замечает, а если замечает — молчит.

По правде говоря, я была с ним очень холодна последние часы. Притворилась, что уснула, чтобы не разговаривать; утром, когда он предложил принять душ вместе, я соврала, что умираю от голода и лучше сразу спущусь на завтрак. Он последовал за мной молча. Думает, наверное, что я в шоке из-за усыновления — отчасти так и есть. Но реальность сложнее: после всех признаний и красивых моментов тёмное всплыло с новой силой.

Часть меня зла на Хайдеса. Другая встала бы прямо сейчас, подбежала к нему и спряталась бы в его объятиях. Стояла бы, прижавшись к нему, пока кто-нибудь не заставил бы меня уйти.

Вырываюсь из мыслей и щурюсь, глядя вверх, где надо мной возвышается Гермес.

— Почему вы празднуете Рождество, если ваш отец не верит в Бога? — спрашиваю.

— Мы его, собственно, и не празднуем, — отвечает сам Гермес. Хватает круассан со столика, засовывает половину себе в рот и осыпает крошками Аполлона. Куски круассана падают ему на затылок, плечи, затем на колени поверх штанов. — Ой, fcufa!

Аполлон отряхивает их быстрым движением руки.

— Нам никогда не дарили подарков, да и не нужны они нам. Вчерашний ужин — всего лишь представление для тебя. — Гермес снова осыпает его крошками и фыркает: — Перестань уже.

— Герм, почему бы тебе не сесть? — вмешиваюсь, чтобы помочь Аполлону. Между мной и Афродитой, читающей книгу и попивающей капучино, есть свободное место. На носу у неё — винтажные розовые очки.

Лицо Гермеса оживляется — не заставлять себя просить дважды. Он тяжело плюхается в кресло и обвивает меня рукой за плечи.

— «Маленький рай», как ты? — спрашивает он.

Теперь на меня смотрят все. Даже Афина, стоящая в стороне с видом человека, у которого мир сошёл с ума: каштановые волосы собраны в низкий хвост с пробором, золотые серьги-кольца и губы цвета марсалы. Но особенно пристально глядит Хайдес — с тех пор как мы пришли, он не сводит с меня глаз.

Я пожимаю плечами и тереблю ложечку в чашке капучино.

Над нами повисла тишина. С пляжа доносятся крики Посейдона: он в воде, хотя море сегодня такое тихое, что на нём невозможно серфить. Ему всё равно; он лежит на доске животом вверх, раскинув руки и ноги.

Зевс, Гера и Арес сидят недалеко от берега. Первые двое на покрывале, Арес — прямо на песке.

— Итак, с чего начнём? — начинает Гермес, вытирая руки о халат. — У нас много проблем. С какой начнём?

Я поднимаю руку, чтобы взять слово.

— С другой стороны вашей семьи, — предлагаю. — Насколько им можно доверять?

— Насколько им можно доверять, — поправляет меня Хайдес. — Я, например, Аресу совсем не доверяю.

Гермес закатывает глаза.

— Ты не доверяешь, потому что он хочет влезть в чёрные трусики Хейвен. Которые я нашёл на балконе этой ночью. Давайте не будем выносить личное на публику, да, Дива?

Я не реагирую на упоминание своих трусиков. С трудом смотрю в Хайдеса и говорю:

— Ты прав. Кроме детских провокаций, можно ли ему верить? Можно ли верить, что они действительно хотят мне помочь?

Аполлон хмурится и устраивается поудобнее.

— Я бы сказал да. Его ненависть к Кроносу кажется искренней. Слышала, как он его называет? Думаю, папаша рано или поздно с ним расправится.

— Аргумент неубедителен. Ничего не означает, — отрезает Гермес.

— Мы никогда раньше не встречали наших кузенов. Мы ничего о них не знаем. Лучше быть осторожными, — берёт слово Афродита впервые.

— Верно, — соглашается Хайдес. — Арес — бог во всех самых жестоких проявлениях войны. Ему нравится сеять хаос. Он может притворяться, что хочет помочь, а потом в любой момент отвернуться. Ему нельзя верить. Греки его и вовсе не почитали.

Другие братья кивают, и я открываю рот от удивления.

— Вы осознаёте, что у вас только имена греческих богов, а не сами боги? Рано или поздно вам придётся с этим смириться.

Аполлон пытается скрыть улыбку — безуспешно; я понимаю, что он со мной согласен. Хайдес заметил наш обмен и стиснул челюсти.

— Мы даже не знаем своих дядей, Гипериона и Тейю. Тебя в детстве не учили не доверять незнакомцам?

— Что, у меня есть альтернативы, кроме как не доверять им? — рявкаю я, устало. Моё капучино остывает, миска с фруктовым салатом всё ещё нетронута. Я инстинктивно ловлю взгляд Хайдеса, который устремлён на еду. Внутри меня гложет ложь о «слишком большом голоде», чтобы не идти с ним в душ.

И он отвечает:

— Да. Можешь доверять нам. — Говорит так уверенно, что мне ничего не остаётся, кроме как поверить.

— А если я решу доверять обеим сторонам семьи? — настаиваю я, скрещивая руки и бросая ему вызов взглядом. — Вы не хотите, чтобы я приняла предложение вашего отца. Арес и другие — тоже против. Поняли, что у ваших родителей и братьев идёт холодная война уже годы. Почему бы вам, детям, не объединиться ради общего блага?

Все замирают, словно впервые всерьёз взвешивают такую возможность. Слышно только, как Гермес жрёт — настолько громко, что кажется, будто рядом лошадь. Он первым открывает рот:

— Не знаю, мне это кажется слишком взрослым способом решать проблему. Я бы устроил им пару игр, чтобы доказать наше превосходство.

— Я в деле, — подключается Афина из своего уединённого уголка. — Им нужно понять, кто тут главный.

— Мы могли бы засунуть каждому яблоко в рот и устроить стрельбу по мишеням, — продолжает Гермес, сосредоточенно придумывая игру.

Афина кривит губы.

— Или я могу их побить.

Они завязали довольно горячую перепалку, из которой я тут же выпадаю. Аполлон, Афродита и Хайдес делают то же самое, и именно Аполлон с нахмуренным лбом тянется ко мне. Сразу понимаю: мы возвращаемся к серьёзной части разговора.

— Кронос будет всеми силами пытаться заставить тебя сдаться, Хейвен. Думаю, ты уже поняла. Главное — держаться. Держаться до завтра, когда ты сможешь сесть на самолёт и вернуться домой. К своей настоящей семье, — говорит он.

Это слово выбивает у меня дыхание. Моя «настоящая» семья? Я не имею в виду только кровь и банальную биологию. Я никогда не думала, что семейные узы сводятся только к этому. Меня пугает, что всю жизнь мне скрывали правду — а искренность для меня всегда была главным признаком настоящей семьи.

— Помнишь миф о Медузе, Хейвен? — Афродита закрывает книгу и кладёт её на столик рядом со стаканом. — Нельзя было смотреть ей в глаза, иначе превратился бы в камень. Наш отец такой же. Порой достаточно одного взгляда, чтобы попасть в его ловушку. Порой — какой-нибудь сладкой фразочки. Ты справляешься. — Она задумывается. — Вроде как.

— Не думаю, что хочу возвращаться домой, — шепчу я. — Но и оставаться здесь не хочу.

Афродита тянет руку и кладёт её мне на плечо, дружески похлопывая. Она дарит мне улыбку, которую я думала, умеют лишь матери. Может, их имена больше, чем просто имена — они определяют характеры. Афродита испускает любовь.

— Мы найдём решение, Маленький рай, — утешает она, подмигивая, и называет меня прозвищем, которое дал мне Гермес.

Я сжимаю её ладонь в знак молчаливой благодарности.

Когда поднимаю голову на Хайдеса, пузырёк уюта лопается. Он повернулся к пляжу, чуть выглядывая за парапет, и вглядывается в нечто. Костяшки пальцев побелели от того, как сильно он сжат. Едва я наклоняюсь, чтобы подтвердить свои опасения, раздаётся женский смех. Я не знаю этого смеха. А кроме Геры там, внизу, никого больше не было, когда мы приходили.

Я встаю и тут же вижу её. Персефона. С чёрными волосами-водопадом и в купальнике, готовая нырнуть. Рядом — Кронос в парадном костюме. Что-то шепчет ей — и она смеётся, запрокинув голову. Похоже, у них хорошие отношения.

И Хайдес не сводит с них глаз. Я предпочитаю думать, что он смотрит на обоих, а не признавать, что, скорее всего, вся его концентрация на ней.

— Хайдес? — зову я.

Он не отвечает.

Персефона оборачивается прямо в нашу сторону. Её взгляд цепляется за Хайдеса, и он вздрагивает, будто получил лёгкий укол. Она приветливо машет ему рукой.

Этот односторонний обмен замечает и Кронос. В отличие от Персефоны, он смотрит не на Хайдеса, а на меня. Может, я схожу с ума, но всё кажется нарочито. Наши взгляды цепляются; сила этого взгляда, даже с нескольких метров, такая, что я начинаю думать: метафора с Медузой вовсе не так уж далека от истины. Кажется, будто каждый мускул моего тела оцепенел.

— Эй, Тутанхамон! — выкрикивает ниоткуда Арес, вставая и стряхивая песок с длинных штанов. К счастью, именно он снимает с меня чары Медузы. — Ты вылез из саркофага позагорать?

Едва я успеваю собраться и осознать, что, несмотря на моё дурное настроение, у меня рвётся издать смех над очередным глупым выпадом Ареса, я невольно смеюсь. Этот звук будит Хайдеса: он резко поворачивает голову и медленно фокусирует на мне взгляд. Он моргает своими густыми чёрными ресницами, будто перед ним внезапно возникло видение.

— Хейвен…

И всё накрывает разом. Удар по лицу, который больнее, чем пятьдесят подряд. То, как он оттолкнул меня, сто долларов в рубашке, злые слова, спектакль с Лиззи, то есть с Герой, его речи на играх Афродиты на Олимпе, то, что вчера он почти не заметил меня и не последовал за мной, когда я уходила. Мой голос, зовущий его — и его глаза, прикованные к ней.

— Прости, — говорю ровно. — Я не хотела мешать. Продолжай смотреть на неё.

— Хейвен… — повторяет он, но я уже повернулась и отошла.

Я иду быстро, почти бегом; эмоции сводят меня с ума и мешают думать трезво. Вместо того чтобы вернуться в дом, я мчу по террасе и спускаюсь по боковой лестнице на пляж. Всё ради того, чтобы оторваться от Хайдеса, который гонится за мной и будто умоляет, произнося моё имя.

— О, так теперь ты идёшь за мной? — кричу, не оборачиваясь. — Какая удача.

— Мы можем поговорить? — слышу позади.

Отличный логичный и рациональный ответ. Браво, Хайдес, но это мой час иррациональности: я даю волю ревности, обиде и всем тем тревогам, что тиснут на меня.

— Научи меня, как сказать «пошел ты» по-гречески, пожалуйста, — рявкаю я.

Он молчит. Единственное, что слышно — шаги позади меня.

Я не знаю, куда иду; слева вижу пляж с редкими деревьями и ярко-зелёными кустами без единого цветка. До выхода — пара метров, но радоваться некогда: я врезаюсь в песок, втыкая ноги, и вырываю шипящую ругательную фразу.

Там — Арес. Прислонившийся к парапету, с сигаретой во рту, который делает вид, будто нас не заметил.

Я разворачиваюсь назад и врезаюсь в живот Хайдеса. Его руки обхватывают талию и поворачивают меня к себе. — Попалась. — говорит он.

Я вырываюсь резким рывком. Если он хотел усугубить ситуацию — у него это получилось.

— Я ухожу, — говорю я.

— А я хочу, чтобы ты осталась. Можешь хотя бы пять минут?

— Нет, — шиплю. Кивком головы показываю на Ареса, стоящего позади нас. — У нас ещё и публика.

— Ах, — восклицает Арес. — Делайте вид, что меня нет, умоляю. Я уж совсем не стремлюсь лезть в ваши дела и слушать, о чём вы говорите.

Хайдес смотрит на него глазами, налитыми яростью. — Так возвращайся на пляж, — выдавливает он.

— На самом деле я хочу следить за вашими делами и слушать всё, что вы обсуждаете. Но прямо так сказать я не могу, — отвечает Арес спокойно. Я, хоть и не вижу его лица, уверена, что он улыбается. — Хайдес, ты что, тупой? Интересно, что в тебе нашла Хейвен.

Хайдес делает шаг вперёд, и я останавливаю его, давя обеими ладонями на его грудь. — Хочешь увидеть, как я уложу тебя навсегда?

Арес фыркает, как будто услышал самую смешную шутку в мире. — С удовольствием бы посмотрел. Ты точно умеешь драться? Тренируешься между постами в Tumblr?

— Замолчите вы оба, — рявкнула я. — Вы невыносимы. Настолько невыносимы, что, может, лучше оставить вас в покое и дать вам хорошенько набить морду — тогда прекратились бы эти пустые угрозы и глупые сценки.

— Мяу, — восклицает Арес. — Кошечка наточила коготки сегодня утром.

Я не обращаю на него внимания. Хайдес закрывает глаза; я вижу, как ему трудно прогнать мысль о присутствии Ареса. В конце концов он вздыхает и снова открывает глаза. — Говори, — просит он. — Скажи мне всё, о чем думаешь.

Эта просьба ещё сильнее меня разозлила. Я задыхаюсь от собственных эмоций и хватаюсь за воздух. — Серьёзно, Хайдес? Тебе нужно, чтобы я объяснила? Снова?