Нет, что ни говори, в который раз убеждаюсь, что подлинные художники – вещуны. Им в равной степени открыто прошлое, настоящее и будущее. До конца жизни оставаясь ребенком, Параджанов организовывал специальные выставки для детей. «Я хочу, чтобы выставку посетили дети, потому что сейчас пришло время искать, находить и реализовывать прекрасное, прекрасное вокруг нас – наши горы, небо. Надо уметь выражать страсти, видеть, любить и благоговеть. Мало любить! Надо благоговеть» (С. 175) И ставил новую цель: «Отсюда задача – выравнивать потребителя, выравнивать общий вкус в стране». Для решения этой проблемы дети наиболее пластичный и благодарный материал.

Казалось бы, с какого бока появляется эта «вкусовщина»? У страны в переходную эпоху масса других, более важных задач: политических, институциональных, социальных, экономических… А тут во главу угла ставится рафинированный эстетизм. А ведь Параджанов прав.

Не зря в выступлении (11 февраля 1965 г.) на суде, который состоялся в СССР над ним и его коллегой Юрием Даниэлем, Андрей Синявский сказал: «Вкусы и нормы, распространенные в советской литературе <…> не совпадали с моими писательскими и литературными вкусами. Особенности моего литературного творчества <…> отличаются от того, что у нас принято, <…> не политикой, а художественным мироощущением». Выравнивать вкус – это архиважно.

В глухие сороковые годы травле подвергались Ахматова и Зощенко. За что? Они не призывали к свержению существующего строя, никого не звали на баррикады. Тогда за что же их поносили и обрекали на голодное существование? После прочтения их текстов невозможно было принимать всерьез эстетически беспомощные «шедевры» официально признанных классиков советской литературы, лауреатов всяческих премий. Знаменательно, что подлинными организаторами травли зачастую выступали коллеги по литературному или кинематографическому цеху. Именно они давали наводку партийным функционерам. В основе их аморального поведения элементарная зависть. Об этом свидетельствует Параджанов в главе о том, как убивали его учителя Довженко. Уж эта глава – точно быль.

«Боялись его славы мировой, а не местечковой и хуторянской. Опасались его авторитета, его выдающегося мышления. В его тени неизбежно стало бы ясно, что они пигмеи, графоманы. Вся их художественная несостоятельность высветилась бы, как и дутые авторитеты. Вот чего они боялись!» (с. 147).