Везде в Аду я буду. Ад – я сам.

Одной из самых трагичных тем в западной культуре является архетипическое изгнание из Эдема. Если Эдем символизирует инстинктивную связь, чувство дома, чувство полноты, то изгнание ведет к ссылке, одиночеству и мучительному желанию восстановить утраченную связь. (Само слово «религия» происходит от латинского religare – «связывать», что указывает на стремление к восстановлению утраченной связи.) На личном уровне каждый младенец изгоняется из утробы и остается предоставленным самому себе, чтобы как-то выживать в течение нескольких десятилетий. Неудивительно, что ребенок плачет и хватается за все, что может дать ощущение связи, – любимое одеяло, соску, изрядно потрепанную игрушку. Ребенок не считает эти объекты «подлинными», но он уже научился мыслить символически, метафорически. Засаленный кролик с драными ушами – это то, что доступно, неизменно, успокоительно, и в своей беспомощности ребенок цепляется за него, потому что это лучшее из возможного.

Мы все имеем зависимости, если понимать зависимость как рефлекторный способ управления тревожностью.

На последующих этапах пути эта глубинная потребность в связи никуда не исчезает, даже если человек переживает потерю за потерей, и так снова и снова. Так оно и идет: привязанность – утрата, привязанность – утрата. Если представить этот экзистенциальный конфликт буквально, можно вообразить человека с множеством проводов, торчащих из тела и души, отчаянно пытающихся подключиться хоть куда-нибудь – туда, где есть хотя бы капля утешения, намек на облегчение или проблеск возвращения домой. И так же, как миллионы людей в мире страдают от голода, ощущая недостаток в самой базовой потребности – пище, в западной культуре сформировался огромный рынок товаров и услуг, которые обещают восполнить не менее насущную потребность в человеческой связи и тепле, заполнив внутреннюю пустоту.

Мы все видели, как свиньи роются в корыте. Точно так же выглядит зрелище толп, расталкивающих друг друга вправо и влево в «черную пятницу», чтобы урвать телевизор с плоским экраном, – несомненно, это моментальный снимок той самой глубокой жажды прикосновения к чему угодно, даже если это всего лишь кусок металла и стекла, через который размытые контуры желаний обретают видимость близости. Подростки, у которых ограничен доступ к интернету, переживают все симптомы абстиненции, свойственные зависимым. В самом деле, наша культура – культура зависимости. Зависимость – это рефлекторное поведение, призванное снизить уровень тревоги в данный момент. Закоренелый курильщик может выкурить несколько сигарет подряд, а человек, склонный к выпивке, осушит несколько стаканов и на мгновение ощутит приятный прилив гамма-аминомасляной кислоты к мозгу.

Это напоминает притчу о царе Мидасе, который, обладая большим богатством, чем другие, все равно страдал от внутренней пустоты и жаждал уверенности, которой оно дать не могло. Заключив свою мефистофелевскую сделку с богами, Мидас получает желаемое. Представьте себе! Если бы мы все получили желаемое, насколько бы возросли наши ожидания? И насколько сильнее было бы разочарование? Ты хочешь золота? Ну, вот оно. Наслаждайся. Но вскоре приходит осознание: желаемое – всего лишь вещь, и, как любая вещь, оно неспособно дать ничего, что питает душу. Нет ничего более мимолетного, чем удовлетворенная потребность.

Мидас, стремясь завладеть золотом, сам оказывается во власти этого золота – как и любой человек, попавший в ловушку зависимости. У всех нас есть свои зависимости, если понимать под зависимостью всего лишь рефлекторную стратегию управления тревогой. Человек может даже не осознавать собственной тревоги, но психе знает – и запускает рефлекторную схему «лечения», вновь и вновь закрепляя ее. Парадоксальным образом куда реже нас пугают ужасы, чем удовлетворенные потребности, ведь тогда нам остается лишь столкнуться лицом к лицу с собой – обнаженным, неудовлетворенным желанием и его неутолимой жаждой насыщения.

Святой Августин, называвший себя в молодости распутным человеком, молился об освобождении от своей зависимости. Но снова и снова терпя неудачу в борьбе со своими вожделениями, он в конце концов сдался и пришел к выводу, что человеческое сердце бесконечно тревожно и только в Боге находит успокоение. Эта мысль действительно приносила утешение и облегчение многим поколениям. Но сегодня все меньше людей находят в ней исцеление от своего экзистенциального беспокойства. Как сказал один человек: «Я больше не верю в Бога, но, черт возьми, как же я по Нему скучаю».

Из этой мудрости очевидно, что, наполняя дом золотом, сексом или новейшими блестящими игрушками, человек приходит лишь к внутренней пустоте, в которой ничто больше не имеет значения. Именно эта пустота преследует западный материализм. Поскольку боги земли, моря и воздуха продолжают покидать нас, на их месте возникает религиозный фундаментализм – паническая попытка удержать, восстановить и оживить связь с тем, что когда-то связывало человека с трансцендентным миром. Но тайна фундаментализма в том, что он не приводит к воссоединению с источником, как мы надеемся, а скорее выражает побуждение, движимое тревогой, которое никогда не достигнет насыщения. Эта неприятная истина заключается в том, что фундаментализм порождает насилие: его тревога настолько велика, что он агрессивно атакует все и всех, кто напоминает о нашей изначальной изоляции и разобщенности.

Как бы ни проявлялась «зависимость», само слово стало уродливым, вызывая кошмарные ассоциации: автомобиль, выезжающий на встречную полосу, человек, лежащий на дороге, разбитая жизнь. Но если мы размышляем о двух элементах, общих для всех зависимостей, то понимаем, что зависимое поведение есть в каждом из нас. Ведь, как уже говорилось, зависимость – это рефлекторная система управления тревогой. И каждое из этих слов имеет значение.

Поскольку ни один человек не свободен от тревоги, у всех нас есть свои привычные способы справляться с ней, осознаем мы это или нет. Например, много лет назад я разрешал пациентам курить в кабинете, думая, что у них и без того достаточно стресса, чтобы я еще больше его усугублял. Но однажды пришла пара, оба заядлые курильщики. Они закуривали одну за другой, и за часовую сессию выкурили двенадцать сигарет – по шесть на каждого. Я считал. Дым и запах держались в комнате еще несколько дней, и с тех пор я изменил свою политику. Но если бы их спросили: «Вы курили во время сеанса?», оба ответили бы: «Да, я выкурил одну сигарету». Другими словами, их рефлекторный механизм управления тревогой был настолько автоматизирован и привычен, что они даже не осознавали, насколько он пронизывает их жизнь.

Я прошу вас сейчас остановиться и задуматься: как именно вы рефлекторно «управляете» своей тревогой – а точнее, как сама тревога снова и снова управляет вами? Внутренняя логика любого зависимого паттерна заключается в следующем: человек испытывает непереносимый уровень внутреннего напряжения и, соприкасаясь с неким «Другим», чувствует кратковременное снижение этого болезненного аффекта.

Представьте, например, что, пока вы читаете эти строки, ваша комната медленно заполняется водой – но вы так сосредоточены на содержании текста, что сознательно этого даже не замечаете. Психе, однако, это улавливает и начинает искать способ уменьшить беспокойство. В ходе внутреннего поиска и экспериментов каждый из нас со временем находит некое поведение, которое хотя бы на миг «снижает уровень воды». И когда подобная ситуация повторится, это же поведение, скорее всего, вновь будет воспроизведено – осознанно или нет. Вот в этом и заключается ловушка зависимости: переживание мгновенного облегчения через рефлекторную систему управления тревогой.

Связь с «Другим» помогает снизить тревогу, вызванную экзистенциальной изоляцией, уязвимостью и зависимостью от внешнего мира. Для многих людей этим «Другим» становится нечто внешнее – еда, алкоголь, предметы потребления, близость другого человека. Для других – фактор отвлечения: телевизор, интернет, идеология, навязчивая молитва или повторение мантр. Но для большинства из нас зависимая стратегия настолько вплетена в повседневную жизнь, что мы даже не осознаем, насколько она формирует нашу психику. Такая стратегия – рутина – способ настоять на привычном перед лицом неопределенности. Заметьте, как нас выбивает из колеи пробка в час пик, задержка доставки газеты, сбой в расписании. Интенсивность эмоций, которые мы испытываем, явно несоразмерна раздражителю – и это указывает на рост тревожности.

Второй ключевой элемент зависимости – навязчивые мысли, которые проникают в сознание и вызывают тревожное возбуждение. Хотя эти импульсы чаще всего бессознательны, они обладают колоссальной возможностью активировать тревогу. Когда человек цепляется за еду, например, он или она находятся во власти мощной, экзистенциально угрожающей идеи; а именно: «Если у меня не будет этого объекта, этого утешения, что тогда будет со мной во тьме моего путешествия?» Когда эта мысль становится осознанной, все это может показаться странным, даже нелепым смещением эмоций на материю. Но в символическом мире бессознательного психе этого человека направила его или ее зацепиться за некий объект – в данном случае, еду с ее подразумеваемым обещанием заботы и насыщения – как за опору, способную хоть как-то удержать его на поверхности в тревоге, в которой мы ежедневно пребываем.

Все, о чем мы здесь говорим, не является новым, ведь зависимость так же стара, как сама человеческая природа. Шекспир дает нам яркий портрет современного невротика – человека, в котором мы можем узнать себя. Последнее, что нам следует делать, – это судить или стыдить кого-либо за то, что он стал жертвой тысячи естественных потрясений, которые унаследовала эта плоть, как сказал наш брат Гамлет четыре столетия назад. И Гамлет же заметил, что он мог бы считать себя королем бесконечного пространства, даже будучи заточенным в скорлупу ореха, если бы только не тревожные сны. Датский принц – наглядная иллюстрация комплекса, названного его именем, который есть в каждом из нас: мы знаем, что должны что-то сделать – например, отказаться от зависимости, – но по причинам, которые не осознаем, не делаем этого.

Для чего еще нужны новогодние обещания, если не для того, чтобы смело отправиться решать проблемы, осознаваемые особенно остро? И почему же тогда мы столь часто терпим неудачу? Одна из причин, по которой так трудно разорвать зависимые модели поведения, заключается в том, что мы пытаемся воздействовать на само рефлекторное поведение, а не на «идею», ради которой оно было сформировано. Поскольку защитные механизмы психе строятся вокруг глубинных страхов – страха утраты самостоятельности, страха перед масштабностью и непредсказуемостью жизненного пути, страха быть покинутым и тому подобного, – мы так и не добираемся до истинной проблемы. Если кто-то всерьез намерен преодолеть зависимость, он должен, наконец, обратиться к навязчивым идеям, которым служит его психе, а значит, и ее зависимые стратегии. Эти «идеи» не являются постыдными, хотя последствия некоторых защитных механизмов порой приводят к стыду – как для нас самих, так и для окружающих.

Обычно подход к преодолению зависимости заключается в призыве к героической воле. Безусловно, воля – мощный ресурс, и мало кто из нас смог бы достичь чего-либо в жизни без нее, однако зачастую она оказывается бессильной перед глубиной, вездесущностью и энергетическим зарядом навязчивых идей. Именно поэтому большинству людей не удается соблюдать диету в течение достаточно долгого времени – не потому, что им не хватает силы воли, а потому, что их внутренние импульсы оказываются сильнее. Именно поэтому мы не начинаем делать то, про что знаем, что должны это делать. Или не можем остановиться, даже если прекрасно осознаем, что наш выбор приносит нам и окружающим вред. Очевидно, что одной лишь героической воли недостаточно, и именно поэтому центры похудения и модные диеты столь прибыльны для их владельцев, а группы «Двенадцать шагов»[11] так широко распространены. (Кстати, я вполне поддерживаю программы «Двенадцать шагов», поскольку за последние девяносто лет они оказались эффективнее большинства других методов. В некоторых случаях зависимость смещается с вещества на принадлежность к группе, что, несомненно, является менее разрушительной стратегией.)

Если человек действительно хочет одолеть зависимость, он должен сначала осознанно почувствовать то, что и так испытывает, вынести то, что кажется невыносимым, и пройти через это без привычной системы управления. Мы не можем избавиться от этих навязчивых идей, потому что они являются неотъемлемой частью нашей общей человеческой природы. Мы рождаемся в опасности и завершаем свой путь смертью – так что удачного дня! Но вопрос остается: в какой степени наша жизнь управляется этими страхами, в какой – наши защитные системы завладевают нами и управляют нами и к каким тревожным последствиям это приводит.

Кто из нас достаточно осознан, чтобы вывести на уровень сознания свои глубинные страхи и тревоги, увидеть и признать их истинную природу? Скольким из нас удается вывести свои глубинные страхи и тревоги в поле сознания, увидеть и признать, о чем они на самом деле, – и скольким из нас по силам пройти сквозь эти страхи без того набора «лечебных мер», который мы наскоро скроили для собственного успокоения?

Зависимости не только причиняют вред – они сужают саму жизнь, поскольку человек все больше зацикливается на своих навязчивых стратегиях, продиктованных ими. Эти непрошеные идеи – это одержимости, они навязываются нам, причиняют страдание и порождают навязчивые импульсы, побуждая нас к повторяющимся действиям, направленным на их «облегчение». Но в результате наши мысли, поведение и вся наша жизнь вращаются вокруг этих навязчивых идей – и становятся еще более ограниченными. Как писала юнгианский аналитик Мэрион Вудман: «Навязчивая одержимость сужает жизнь до предела, и тогда жизнь, по существу, уже прекращается и становится существованием»[12].

Зависимость затягивает нас в наш собственный подземный мир, где мы снова и снова переживаем одно и то же, как это описывает Сатана в «Потерянном рае» Мильтона. Как заметил Грегори Бейтсон, одержимый алкоголик верит, что он способен бросить вызов «духам». Но игра уже началась, и чаще всего побеждают именно «духи» – так что выпивший оказывается в плену у того, к чему стремился изначально.

Эта скрытая духовная жажда, эта потребность в трансцендентной связи, в духовном подъеме, была отмечена в переписке между Карлом Юнгом и Биллом У., основателем «Анонимных алкоголиков». Юнг писал Биллу У., что программы «Двенадцать шагов» признают глубинную роль духовного поиска. Если человек не сумеет отделить этот вполне законный и естественный мотив от вещества, на которое он его спроецировал, то останется зачарованным пленником.

Когда мы задаем себе вопросы вроде: «Как я обычно реагирую на стресс?», «Какие модели поведения я нахожу вредными, но не могу изменить?» или даже «Что я нахожу предосудительным в своей жизни, но не в силах остановиться?» – мы начинаем глубокий анализ своих зависимостей. Очевидно, что некоторые наши автоматические модели поведения более разрушительны, чем другие, особенно те, которые угрожают нашему физическому здоровью или могут причинить вред окружающим. Другие, такие как молитва или повторение мантр, кажутся безобидными, но даже они способны удерживать нас на дистанции от подлинной встречи с тем, что тревожит нашу душу. Менее вредной реакцией на хаос жизни может стать шаг вперед – он предвещает благоприятные перемены. Но рано или поздно нам придется вырасти настолько, чтобы принять свою жизнь, выйти за рамки устаревших защитных схем и вновь взять на себя ответственность за нее.

Освобождение от зависимого поведения требует понимания той эмоциональной реальности или восприятия, от которого мы защищаемся с помощью зависимости, и готовности вынести то, что раньше казалось невыносимым. Пройти через страх, а не защищаться от него – единственный способ остановить колесо Иксиона[13] – бесконечный цикл зависимого поведения, из которого невозможно выбраться, пока человек не осознает корневую причину своей зависимости. Нет ничего постыдного в страхе быть покинутым, в переживании скуки или депрессии. Пока мы не научимся по-настоящему чувствовать эти состояния, переживать их, а не заглушать, мы не будем готовы к переменам.

Разрушить иллюзию, разобрать механизм цикла зависимости и выявить ту изначальную, неосознанную идею, ради которой наше поведение стало неудачной стратегией компенсации, – вот что необходимо. И тогда, как свободные люди, как взрослые, мы обнаруживаем, что способны вынести невыносимое, осмыслить немыслимое, пережить непереносимое – и стать свободными.