Когда Facebook[7] оказался под огнем общественной и законодательной критики, он превратился в Meta. Ничто так не напоминает прыжок со старого, терпящего бедствие корабля на новый, только что спущенный на воду. Meta – греческое слово, означающее «после, за пределами, среди, позади», и оно встречается в таких словах, как метафизика, метаболизм, метафора и так далее. В буквальном смысле «метафора» означает «перенос», то есть значение переносится от A к B. Фраза «Я просто загнанная лошадь», произнесенная после напряженного дня, вполне понятна, даже если человек никогда не видел лошадь после тяжелого забега. А вот метафора «Мы – веки побежденных пещер», использованная Алленом Тейтом в стихотворении «Смысл смерти. Речь после ужина», передает, пусть и несколько туманно, что доступное нам знание об одном мире – это мост в другой, непознаваемый мир, позволяющий подсветить то, что иначе осталось бы недоступным.

Точно так же Facebook[8] больше не обязан выдерживать пристальный контроль регуляторов и, если можно так выразиться, удобно трансформируется в нечто совершенно иное.

При работе с клиентами в психоаналитической практике неизбежно сталкиваешься с теми или иными формами сопротивления. На более явном уровне люди иногда просто избегают тем, которые для них являются «острыми» или приводят к нежелательным последствиям.

Еще чаще клиент выражает разочарование собой из-за того, что вновь и вновь повторяет деструктивные модели поведения, которые в первую очередь и привели его в терапию. И хотя верно, что мы можем и должны нести ответственность за изменения или за их отсутствие, а также за последствия того и другого, важно помнить, что под верхним облачением поведения лежит более архаичная история, которую можно назвать метаисторией или метакомплексом. Осознаем мы ее или нет, ее влияние очевидно, настойчиво и разрушительно.

Но прежде чем двигаться дальше, стоит сказать пару слов о комплексах. Из всех вкладов Юнга в понимание работы психе, возможно, самым практически полезным остается его концепция комплекса. Если кратко, комплекс – это заряженный опыт, который, будучи активированным, способен захватывать эго-состояние и воспроизводить свой исторический «сценарий». Хотя сам термин впервые ввел берлинский психиатр Теодор Циен в 1898 году, именно Юнг раскрыл его значение. Работая с ассоциативным тестом в клинике Бургхельцли в Цюрихе[9], Юнг заметил, что обычные люди, следуя протоколу, испытывали помрачение сознания лишь от простого повторения слов. А в своей докторской диссертации он задался вопросом, каким образом медиум отстраняется от контроля эго и позволяет «голосам» говорить за него. В обоих случаях становилось ясно, что существуют кластеры психической энергии, не зависимые от осознаваемого эго или хотя бы от его контроля, которые, будучи задействованы, способны захватить эго-состояние и навязать ему свою повестку.

Когда люди не понимают, почему они вели себя определенным образом во время конфликта, или говорят: «Я не знаю, что на меня нашло», «Я на миг потерял самообладание», – они тем самым признают присутствие этих диссоциативных кластеров энергии. Они есть у всех нас, потому что у каждого – своя история и у каждого сформировались определенным образом заряженные зоны психической жизни, которые остаются с нами, куда бы мы ни пошли и как бы долго мы там ни находились.

Пробудившееся сознание начинает замечать эти присутствия – порой весьма болезненным образом – и с этого момента учится учитывать эту многоголосую хоровую какофонию, звучащую внутри. На протяжении нескольких десятилетий Юнг описывал комплексы по-разному: как «расщепленные психе», «маленькие люди», «мятежные вассалы в империи», «скелеты в шкафу», «тиранические узурпаторы сознания», «теневые правительства эго», «гоблины» и «отдельные личности». Или, как выразился один проницательный аналитик, начиная каждую сессию: «Ну что ж, давайте расскажу, чем на этой неделе занимались наши детки».

Точно так же, как мы говорим, что влюбленные безумны, рассеяны, одержимы, так и мы можем заметить, что острые грани реальности рано или поздно сотрут патину иллюзий, и тогда перед нами предстанет реальность Другого. Конечно, в этом некоторая доля преувеличения, но, находясь внутри комплекса, мы на мгновение становимся, метафорически говоря, «психотичными». Кто из нас хотя бы раз не был охвачен яростью или не краснел от стыда? Когда комплекс разворачивает свой сценарий и исчерпывает свою энергию, он снова уходит в бессознательное, оставляя нам последствия, с которыми предстоит разбираться.

А теперь вернемся к основной теме «мета». Каждый комплекс обладает своим энергетическим зарядом, обрывочным сценарием, соматическим проявлением и искаженным восприятием реальности. Большинство комплексов безобидны, хотя их постоянное повторение формирует то, что философ Людвиг Витгенштейн описывал как Lebensformen – «жизненные формы», осознаем мы их или нет. Ясно одно: значительная часть нашей повседневной жизни – развертывание этих комплексов, что лишь усиливает их власть и способность «управлять» многими аспектами нашей жизни. Насколько мы осознанны в каждый конкретный момент времени – вопрос спорный. И насколько часто мы по привычке подчиняемся этим заряженным сообщениям прошлого – остается главным предметом личного исследования, будь то в терапии или за ее пределами.

Во многом работа над самопознанием начинается и заканчивается тем, что мы учимся распознавать эти комплексы в повседневной жизни. Но мы редко задумываемся о том, что может существовать нечто еще более фундаментальное – силы, которые управляют самими комплексами. Если каждый комплекс можно назвать «историей» о себе, мире и их взаимодействии, то мы также можем признать, что существуют метаистории, лежащие глубже, определяющие сам характер нашего взаимодействия с жизнью.

Что же такое метакомплекс? Комплекс формируется как результат попытки человека осмыслить любой пережитый опыт. Таким образом, это не объективный взгляд на ситуацию, а глубоко субъективное «прочтение», которое предлагает интерпретацию и стремится задать определенную роль или реакцию. Это «прочтение» у каждого свое, что частично объясняет, почему два человека – например, братья или сестры, выросшие в одной семье, под одной крышей, с одинаковой тарелкой каши по утрам, – могут идти столь разными жизненными путями. Каждый из них следует собственному, уникальному «прочтению» извилистого маршрута жизни. (Обратите внимание, насколько по-разному два брата или две сестры могут описывать свою родительскую семью и опыт взросления в ней.)

Если переживание приносит радость, питает и дает чувство защищенности, человек стремится к нему. Однако даже если оно таким не было, можно потратить всю жизнь, пытаясь его воссоздать, не осознавая, что остаешься во власти глубинного сценария, продолжающего направлять твою жизнь. Например, если родители были теплыми, любящими и заботливыми, человек наивно ожидает таких же качеств от окружающих. Для многих происходит обратное: первичные объекты, то есть родительские фигуры, оказываются, по сути, богами – могущественными, всесильными, а возможно, карающими или отсутствующими. Однако чаще всего динамика, стратегии и уроки таких переживаний укореняются, становятся нормой и продолжают жить как неосознаваемый жизненный сценарий.

Еще одна базовая идея, запечатленная в психе каждого человека – пусть в бесконечных вариациях, – вращается вокруг темы доверия. Те, кому посчастливилось испытать заботливую и надежную опору, могут неосознанно нести в себе определенную долю наивности – ожидание, что и другие люди в других обстоятельствах окажутся столь же заслуживающими доверия. А для тех, кого предавали, чьи потребности и интересы были проигнорированы или использованы против них, главным вектором внутренней настройки становится общее недоверие – а порой и параноидальная настороженность, определяющая стиль их отношений с миром. (Любой родитель знает, что одно из самых трудных решений воспитания – это попытка угадать, в какой мере стоит защищать ребенка, а в какой – позволить ему столкнуться с неизбежными опасностями, которые несет реальность. Чрезмерная защита порождает наивность и инфантильность, а недостаточная – приводит к травматическим вторжениям, оставляющим глубочайшие шрамы.)

Несколько примеров могут проиллюстрировать это. Каждый человек – от младенчества до старости – пытается «прочитать» мир и уловить его «послание», задаваясь старыми добрыми, но по-прежнему жизненно важными вопросами. Ты всегда будешь рядом или нет? Могу ли я рассчитывать на то, что ты выполнишь свои обещания? Что мне делать, если ты не поступаешь так, как я ожидал или хотел? О чем говорит то, что ты чего-то не делаешь, – о тебе или, возможно, обо мне? Твои действия по отношению ко мне (или их отсутствие) формируют во мне представление о том, кто я. Заслуживаю ли я, такой как есть, твоего интереса или нет? Даже если ты измотан, устал или поглощен своими проблемами, твое отсутствие будет воспринято как знак того, что я недостоин твоего внимания. Как же я буду вести себя в последующих отношениях с людьми? Буду ли я избегать близости, чтобы не повторять эту боль? Буду ли я метаться от одних отношений к другим, отчаянно пытаясь найти того, кто способен заполнить мою внутреннюю пустоту, но неизменно сталкиваясь с тем же самым исходом? Остановлюсь ли я когда-нибудь и осознаю, что мои сложные отношения – это проявление метасюжета, который снова и снова навязывает себя моим сегодняшним отношениям с миром?

Знаменитая картина 1781 года «Ночной кошмар» швейцарского художника Генриха Фюссли[10] с драматизмом изображает столкновение с силами бессознательного, которые порой приходят к нам во снах. Она наглядно передает состояние, в котором человек оказывается захваченным содержимым глубин бессознательного. Хотя история пациентки Наоми не столь драматична, она тоже оказалась захваченной этими силами. В детстве она росла в большой и бедной семье, где на нее возложили обязанности взрослого: она должна была заботиться о младших братьях и сестрах. Ее собственные желания, право на радость и благополучие были вытеснены. Когда во взрослой жизни Наоми обрела богатство и социальные блага, кризис, вызванный разрывом с мужем, вновь активировал ее старый жертвенный сценарий. Он пробудил в ней страх снова остаться ни с чем, чувство потери, борьбу за ресурсы. Под его влиянием она стала мстительной, алчной и лживой – теперь уже не жертвой, а той, кто отбирает свое любой ценой. Мысли о справедливости и взаимности исчезли: она прятала деньги, лгала под присягой, стремилась во что бы то ни стало вернуть то, что, по ее убеждению, принадлежало ей по праву. Этот новый образ дал ей ощущение власти и избавил от необходимости вновь переживать боль утраты, нужды и унижения. Теперь не мир диктовал ей условия, а она сама брала то, что считала своим. Но вместе с этим Наоми перечеркнула собственные моральные принципы, став человеком, с которым прежде никогда бы себя не ассоциировала. Ее бывший партнер даже начал видеть сны о том, как Наоми доминирует над ним, так его психе пыталась усвоить того «нового» человека, которым она, как ему казалось, стала. Но дело было не в том, что она превратилась в кого-то другого. Скорее благодаря метаистории она вновь стала той, кем была когда-то, – той, кто однажды поклялся больше никогда не становиться жертвой. Потрясение, способное выбить почву из-под ног – как это часто бывает при разводе, – пробудило старый сюжет, который, восстав из глубины, образно говоря, уселся у нее на груди и узурпировал текущую реальность.

Так бывает, когда метасюжет поднимается на поверхность и начинает управлять сознательной жизнью, пока не исчерпает заложенную в нем энергию.

Точно так же, как Скарлетт О'Хара в «Унесенных ветром» клянется, что больше никогда не будет бедной, и превращается в жадную, неукротимую хищницу, так и Наоми стала полной противоположностью той обездоленной девочки, которой была в детстве. Но теперь – ценой страданий своих уже взрослых детей и бывшего мужа, ценой утраты собственного тепла и щедрости – она подчинилась мстительному и карающему ангелу, который поднялся, чтобы защитить ее. Метасюжет долгие годы незримо присутствовал в ее жизни, и когда настал решающий момент, он захватил власть – сделав жертвами всех.

Когда-то беспомощная, теперь она оказалась во власти силы – но это была иллюзорная, ложная сила, питаемая старым нарративом.

Ранее я писал о двух мужчинах пятидесяти с лишним лет, каждый из которых прошел через три брака, разрушенных страхом перед тем, что его бросят. Оба они, будучи десятилетними детьми, видели, как мать ушла с незнакомым мужчиной и больше не вернулась. Из этих психологических руин вырос метасюжет: «Если я не могу рассчитывать на нее, почему я должен полагаться на тебя?» Хотя такая интерпретация событий не лишена ошибок, она является логическим следствием той травматичной утраты и, как следовало ожидать, приводит к тому, что Фрейд называл «вынужденным повторением». Сила метасюжета была такова, что он загнал мужчин в ловушку чрезмерного подозрения к супругам: они прослушивали телефоны, а в одном случае даже требовали пройти детектор лжи, после того как частный детектив не нашел доказательств измены. По сути, детский страх быть брошенным оказался столь велик, что стал единственной линзой, через которую они воспринимали своих партнерш. Со временем жены этих мужчин, не выдержав постоянного контроля и подозрений, ушли и тем самым невольно подтвердили послание их метасюжета: «Видишь, и этой нельзя было доверять, она оказалась такой же, как я и опасался».

В обоих случаях реальная личность человека, со всеми ее возможностями выбора и естественной способностью к взрослению, была вытеснена архаичным посланием: «Они предали тебя тогда и будут делать это снова и снова». Как печально, когда не только сам человек, но и его партнеры и дети становятся жертвами силы метасюжета, который проникает из прошлого в настоящее и вновь воспроизводит его трагедию.

«Для чего нужен этот жизненный путь? Какой внутренней цели он служит?» Если я не задаю себе этот вопрос, значит, я снова на автопилоте и служу метасюжету.

Другой клинический случай: Синтия была тем человеком, к которому все обращались за помощью – в семье, на работе и в социальных группах. Все знали, что на нее можно положиться: она никогда не отказывала, не уклонялась, не жаловалась. Казалось, она принимала все эти обязательства с радостью. Но задумывался кто-нибудь, действительно ли это так? Спрашивала ли себя сама Синтия, что она чувствует, когда думает о своей жизни? Ее первый ответ на такие вопросы звучал как твердое заверение в том, что ее все устраивает или, по крайней мере, что она согласна с ожиданиями окружающих. Но правда была в том, что жизнь Синтии была тюрьмой, из которой она не могла вырваться. Другими словами, Синтия не могла даже сама себе честно признаться в том, что чувствует.

Будучи первым ребенком в трудном браке, она рано усвоила, что ей придется брать на себя ответственность за ситуацию, пока инфантильные родители выясняют отношения. Если они не собирались исполнять свои роли взрослых, кто-то должен был заполнить этот вакуум. Она брала на себя их незавершенные задачи, отвлекала их шутками или компенсировала общий семейный мрак своими академическими и спортивными достижениями. Все любили Синтию. Все многого от нее ожидали. Но никто, включая саму Синтию, не догадывался, что она всего лишь одинокий ребенок, который брал на себя все, что мог, потому что окружающие не справлялись. Работа со снами Синтии помогла ей вскрыть этот груз личной истории. Раз за разом сны возвращали ее в эмоционально заряженные ситуации детства, оставляя вымотанной, напуганной и напряженной. Постоянно взваливая на себя ответственность за чужие дела, она не имела ни времени для себя, ни права на отдых. Когда Синтия начала исследовать свой метасюжет и осознала, насколько сильно он управляет ее жизнью, первой ее мыслью было – бежать. Она фантазировала о том, чтобы уехать на другой конец света и оставить все обязательства позади. Разумеется, эта фантазия была столь же оторвана от реальности. Что оказалось для Синтии по-настоящему трудным, так это найти середину – не убегать, но и не оставаться в этом положении. Главное, чему ей предстояло научиться – и чему она медленно, но научилась, – это говорить «нет». Смотреть в глаза тем, кто перегружает ее чужими обязанностями, и спрашивать себя в каждой ситуации: «Что я на самом деле чувствую? Чего я действительно хочу?» Конечно, в жизни не всегда возможно делать только то, что хочется. Но если мы никогда не задаем себе этот вопрос, то живем не своей жизнью, а чужой.

Когда Юнг заметил, что самое тяжелое бремя, которое несет каждый ребенок, – это непрожитая жизнь его родителей, он вполне мог говорить о Синтии. К счастью, ее упорная работа по распутыванию мотивов в каждой конкретной ситуации привела ее к более полноценной и насыщенной жизни. Как я уже отмечал в других местах, каждому из нас необходимо задавать себе вопрос в каждой ситуации выбора, в любой точке развилки: «Чему на самом деле служит этот путь внутри меня?» Если я не задаю себе этого вопроса, можно с высокой долей уверенности предположить, что я снова действую на автопилоте и подчиняюсь метаистории, которая прокладывает себе дорогу сквозь слои моей психе и навязывает себя моей свободе выбирать.

Каждый из нас, даже младенец, даже ребенок, напряженно вглядывается в горизонт в поисках знаков, предвещающих, что будет дальше. Именно так наш вид выжил, предчувствуя приближение льва, врага – или же опасной ситуации в семье. Но, конечно, интерпретация этих знаков ребенком субъективна и привязана к времени и месту. А потому, когда она переносится на другие обстоятельства, на других людей и на текущий момент, послание старого метасюжета неизбежно влияет на восприятие и предопределяет будущее, добавляя новый слой и увеличивая давление на настоящее. Даже такой важный шаг, как выбор партнера, может оказаться либо повторением старого сюжета, либо бегством от него. Никогда не стоит предполагать, что старый сюжет не участвует в решениях. Без осознания мы либо повторяем предначертанные нам истории, либо пытаемся от них убежать – но так или иначе, мы служим метаистории. Должен признаться: когда я вижу пару у алтаря, мне неизбежно приходит в голову вопрос: какие истории свели их вместе, определяют их взаимодействия и, возможно, уже намечают их будущее? Невольно задумываешься: если мы не осознаем существование и настойчивые требования той истории, что скрыта под видимой, то насколько вообще мы свободны в этих колоссальных выборах, ведущих к глобальным последствиям?

Время от времени человек вдруг осознает: «Я уже шел этой дорогой», – и это простое узнавание дает возможность сбросить оковы прошлого. Почему мои отношения складываются всегда по одной схеме? Что в моем партнере мне одновременно знакомо и раздражает? Почему я чувствую себя неудовлетворенным, потерянным, бесцельно ищущим что-то? Эти базовые вопросы на самом деле глубоки и требуют внутреннего исследования. И если не признать, что единственный общий знаменатель во всех моих отношениях – это я сам, то колесо истории вновь сделает оборот, и старый сюжет лишь приобретет большую силу.

Метакомплексы и метасюжеты обычно сосредоточены вокруг глубинных разломов человеческого существования. Они всегда связаны с ключевыми вопросами. Другой опасен или нет? Можно ли доверять Другому? Какой он, этот Другой, – контролирующий, подавляющий или отвергающий? Как Другой воспринимает меня – как достойного человека или нет? Что я должен сделать, чтобы заслужить любовь и одобрение Другого? Стоит ли мне стремиться к Другому или, напротив, держаться на расстоянии? Должен ли я измениться, стать иным, чтобы угодить Другому или получить его признание? Какие условия мне нужно выполнить, чтобы меня признали, сочли достойным? И так далее. Эти вопросы касаются не только адаптации, но в значительной мере – самого выживания. Ни один младенец или ребенок не может выжить без постоянного внутреннего переговорного процесса и ряда адаптаций к этим требованиям среды.

Но эти требования существуют не только в межличностных отношениях, они имеют и коллективный характер. Эти требования касаются не только межличностного уровня, но и общества в целом. Бедность, война, хроническое напряжение, экологические проблемы и многие другие разрушительные факторы среды требуют адаптации ради выживания – порой ценой подавления глубинных основ личности, заложенных в детстве. Можно ли удивляться, что следы этих ранних адаптаций и микросценариев продолжают циркулировать под поверхностью взрослой жизни, вызывая множественные повторы, которые происходят из-за парадоксального механизма: то, что когда-то было жизненно необходимым, позднее становится ограничением, привязывая человека к беспомощности, характерной для детства? Будет ли человек когда-нибудь способен сказать: «Где я потерял эту вещь?» – вместо: «Кто ее украл?» Сможет ли он научиться слушать и открываться, а не чувствовать себя обязанным вновь и вновь вмешиваться и все исправлять?

В любой момент взрослой жизни невидимая рука истории тянется вверх, переключает старый рычаг, и поезд жизни устремляется по знакомым рельсам, вместо того чтобы отправиться в новое уникальное путешествие – ту жизнь, которую каждый ребенок носит в себе как желание и возможность. Пока мы не увидим этих «призраков прошлого», мы остаемся их пленниками. Но даже когда мы их замечаем, эта власть не исчезает. Во многом вторая половина жизни посвящена распознаванию подобных призрачных присутствий и борьбе с их регрессивными установками. Ударами молота истории может быть выкована новая жизнь, но наковальня, на которой она формируется, остается прежней. И действительно, лишь неизменное присутствие этой истории с ее навязанными предписаниями остается подлинной константой, даже когда каждый из нас стремится к более полному самовыражению, закаляясь в огне свободы.

С сожалением приходится признать, что метакомплексы и метасюжеты управляют большей частью нашей жизни, а порой и всей ее полнотой. Окно свободы узко, а если мы хоть на мгновение забываем о скрытой под поверхностью жизни тайной траектории этих сил, то оно вовсе захлопывается. Чтобы жить более осознанно, мы должны спросить себя: «Каковы мои основные представления о себе, о других и о наших отношениях? Если я мысленно оглядываю картину своей жизни, какие в ней есть повторяющиеся мотивы и какие глубинные сценарии за ними стоят?» Мы не совершаем безумных поступков. Мы совершаем логичные поступки, основанные на установках, которые активируются в нашей психе. Поэтому мы обращаем внимание на повторяющиеся сценарии, периоды кризиса и тупики, в которых оказываемся, и спрашиваем себя: «Какую установку они поддерживают?» И только тогда мы можем начать осмыслять и постепенно заменять ее более зрелым восприятием жизни – взглядом взрослого, свободного от детских страхов.