Начнем с извечного вопроса: зло существует само по себе или это всего лишь психологический феномен? А может, и то и другое сразу? Я вспоминаю пациентку в одной из психиатрических больниц. Каждое утро она сама просила, чтобы ее привязали к кровати простынями на целый день. Большинство из нас возмутилось бы такой утратой свободы, но для нее это было облегчением – так она могла избежать необходимости делать выбор, включаться в свою жизнь, брать на себя ответственность. Когда я спросил ее, зачем ей это, она рассказала жуткие истории о том, как ее пытала собственная мать – например, засовывала под ногти горящие спички. Я предположил, что это могут быть психотические фантазии, но ее медицинская карта толщиной в три дюйма подтвердила все это – и даже больше. То, что кто-то мог так пытать собственного ребенка, показалось мне воплощением чистого зла, хотя я понимал, какой страшной и изломанной должна была быть ее внутренняя жизнь, ее собственная раненая психе, чтобы так обращаться со своим ребенком. В другом городе, где я когда-то жил, другая мать, поддавшись фундаменталистскому страху перед грехом и дьяволом, утопила пятерых своих детей в ванной, чтобы «спасти» их от Сатаны.
Этот потенциал тьмы – он есть в каждом из нас? Или это порождение злого божества, нарушенной биохимии, катастрофического детства – или всего сразу? В своей книге «Бунтующий человек» Альбер Камю пишет:
Мы сталкиваемся со злом. Что до меня, то я чувствую себя скорее как Августин до своего обращения в христианство, когда он сказал:
«Я пытался найти источник зла – и никуда не продвинулся».
Но правда и в том, что я – и еще несколько человек – знаем, что нужно делать, если не для того, чтобы уменьшить зло, то хотя бы для того, чтобы не приумножить его.
Возможно, мы не в силах предотвратить то, что этот мир останется миром, где пытают детей.
Но мы можем уменьшить количество детей, которых пытают.
Какова бы ни была природа самой природы – или природа древних богов, – одно ясно точно: проблема зла касается только нас, а не их. Как говорит один из героев «Гроздьев гнева» Джона Стейнбека: «Греха никакого на свете нет, и добродетели тоже нет. А есть только то, что люди делают»[33]. Ксенофан напоминал: если бы кони и львы умели рисовать, они рисовали бы богов в виде коней и львов. Как мы увидим в последней главе этой книги, именно наши imago Dei – наши образы Бога – часто становятся источником наших страданий. Мы склонны приписывать Богу справедливость, милосердие и сострадание – хотя повседневная жизнь учит нас совершенно иному. Обычно различают два вида зла: естественное зло и моральное зло. Первое – это то, что заложено в самой природе: землетрясения, ураганы, рак. Второе – это то, что порождается нашими собственными выборами, коренящимися в наших комплексах, страхах и накопленном личном и коллективном опыте.
В 1755 году, в День всех усопших, прямо во время воскресной службы, в Лиссабоне произошло катастрофическое землетрясение. Здания рушились, храмы обваливались, и около шестидесяти тысяч человек погибли под обломками своих же святынь. Как это понять? Многие восприняли это как Божью кару за грехи народа. Но даже с этой точки зрения трудно объяснить, за что поплатились все эти дети и случайные жертвы.
Злой дух исчез, но злые остались.
Проблема зла становится особенно болезненной для теиста – того, кто пытается совместить в одном образе Бога и доброту, и справедливость, и нравственную природу. Для политеиста это не проблема вовсе: в мире действует множество богов – персонифицированных энергий вселенной, – и каждый просто делает свое дело. Все противоречия существуют только в уме человека, который отчаянно пытается их увязать. Дуалистические традиции описывают историю как вечную борьбу сил добра и зла – с надеждой, что добро однажды победит. Большинство отцов-основателей Америки были деистами – они верили, что если есть такой сложный и прекрасный мир, значит, был и Творец, который запустил его. Но после этого, по их представлению, Творец просто отошел в сторону и дал миру идти своим чередом. Задача человека – через науку и образование разобраться, какие силы управляют этим миром, и научиться жить с ними в согласии. Для атеиста или агностика (того, кто считает, что у нас недостаточно данных, чтобы однозначно утверждать что-либо о существовании Бога) вопрос о природе зла остается в принципе неразрешимым. Все, что мы думаем о зле, в конечном счете, говорит не о богах – а о нас самих.
Индуизм и буддизм, классические религии Востока, смотрят на зло иначе. Индуизм утверждает, что во вселенной и в человеке всегда действуют и сталкиваются друг с другом многочисленные божественные силы – и так будет всегда. Человек должен принять свою карму и сделать все, чтобы ее последствия не легли тяжелым грузом на плечи тех, кто придет после него. Буддизм же считает зло иллюзией. Главная задача эго – отказаться от фантазии контроля, научиться жить в гармонии с природой просто и осознанно, не питая иллюзий, будто можно все «решить» или что вообще существует окончательное решение. Буддизм предлагает вместо этого смирение и принятие.
Для основных монотеистических религий – иудаизма, христианства и ислама – проблема зла особенно болезненна, потому что здесь Бог мыслится как одновременно справедливый, всеведущий (знающий все), всемогущий (способный все изменить), любящий и милосердный. И все это вступает в резкое противоречие с опытом реальной жизни, которая для большинства людей большую часть времени остается источником боли и загадки без ответа.
Как знает каждый, кто когда-либо оказывался в опасной ситуации, в такие моменты мы начинаем торговаться со вселенной. Мы обещаем стать лучше, вести себя пристойнее, исправиться – лишь бы избежать надвигающейся беды. Эти сделки редко срабатывают, но это не мешает рефлекторной части нашего ума при следующем кризисе снова искать возможность поторговаться. Вспоминается старая история о бабушке, которая купила внуку бейсболку и впервые привела его к океану. Разумеется, мальчик заигрался, зашел слишком далеко в прибой – и его унесло в море. В панике бабушка поднимает глаза к небу и клянется Богу, что отдаст все свои деньги на благотворительность, если мальчик останется в живых. И вот, спустя несколько минут, волна выбрасывает ребенка на берег – он кашляет, но жив. Бабушка снова смотрит в небо, трясет кулаком и восклицает: «А бейсболка где? Совсем новая была!»
Почти три тысячи лет назад неизвестный еврейский автор поставил под сомнение саму идею таких сделок и подорвал представление о подразумеваемом контракте между человеком и космосом. Иов был праведником, безупречно соблюдавшим Закон и всегда ведущим себя как следует, – и ожидал, что Бог воздаст ему за это, как и подобает Первому Джентльмену Вселенной. Однако эти ожидания разбились вдребезги, когда Иов потерял семью, состояние, дом и здоровье. В конце концов он был вынужден признать свою гордыню и увидеть, как далеко зашло его самомнение – ложная вера в то, что праведность дает ему право требовать у мироздания ответных благ. По сути, он прошел путь от человеческой фантазии о космосе к подлинному религиозному опыту – встрече с неисчерпаемой тайной бытия. Юнг однажды написал в письме: «Бог – это тайна, а все, что мы о Нем говорим, исходит от человека. Мы создаем образы, концепции, и всякий раз, говоря о Боге, я имею в виду именно эти созданные человеком образы. Но никто не знает, каков Он на самом деле – иначе он и сам был бы Богом»[34]. Иными словами, теологию создают не боги, а люди – и эти конструкции рассказывают нам гораздо больше о нас самих, чем о необъяснимой тайне великих пустынных пространств, по которым мы бродим.
История этого вопроса, замечает Юнг, – путь постепенной гуманизации образа Бога. Постепенно облик ревнивого бога (и кого бы это Бог мог ревновать?), защитника своего избранного народа, мстительного бога, который почему-то ненавидит ровно тех же, кого ненавидим мы сами, аморального бога или вовсе бессознательного бога – все это меняется. Но изменяется не сама великая тайна, а только наши образы, указывающие в ее направлении. Так мы видим, что теология со всеми ее вариациями зачастую говорит нам больше о людях, которые эти образы создавали, чем о самой тайне. Мы так увлекаемся собственными конструкциями, что готовы защищать их до смерти, если столкнемся с противоречиями, которые вносят нежелательную тревогу в нашу картину мира.
Нет ничего опаснее человека, который убежден в своей правоте, считает себя морально выше других и при этом наделен властью. Вспоминается стихотворение, которое я написал много лет назад, прочитав ужасающий «Молот ведьм» – пособие по выявлению, допросу и уничтожению «ведьм» в средневековых общинах. До сих пор содрогаешься при мысли о тех ужасах, которые творились под прикрытием благочестия. Проекция вытесненной Тени на несчастных женщин не говорит нам о них ровно ничего – и говорит ужасающе много о тех, кто их истязал.
То, что можно наблюдать на протяжении последних столетий, – это постепенное перемещение истока морального зла с уровня непостижимого в самое сердце и душу человека. Когда Фауст Гете встречает Мефистофеля, он полагает, что перед ним сам Сатана, но тот сообщает ему, что сама идея Злого духа теперь устарела – на смену ей пришла человеческая способность творить зло. Злой дух исчез, но злодеи остались, объявляет Мефистофель. Зло демократизируется и обнаруживается в глубине современного человека. Достоевский рисует первого антигероя в своих «Записках из подполья» – человека, чье признание в нарциссизме так тревожно именно потому, что оно до боли знакомо. А в «Сердце тьмы» Джозеф Конрад раскрывает теневой сценарий «Похода цивилизации» – тот самый, который притворяется миссией просвещения и прогресса для неразвитых земель, но на самом деле оказывается захватом территорий и ресурсов, прикрытым благовидными оправданиями. Альбер Камю исследует это внутреннее отчуждение в романе «Падение», где становится ясно, что ближайший источник самозамкнутого зла скрывается и в нас самих. И хотя мы охотно говорим о том, как хотели бы вернуться назад и сделать другие выборы, мы втайне благодарны за то, что нам это недоступно…
Молот ведьм (1486)
Однажды ночью, читая Молот ведьм, можно узнать следующее о ведьмах:
обвиняемой могут обрить срамные волосы,
чтобы убедиться, что там не спрятаны дьявольские инструменты;
обвиняемую могут пытать снова и снова,
пока ее тело не завоет к Богу – любому богу;
а затем ее допрашивают отдельно от этой страшной комнаты,
чтобы ее внезапное признание не казалось вымученным;
обвиняемая может сама попросить
сжимать раскаленное железо до счета шесть —
целые Евангелия можно выучить наизусть за это короткое путешествие к шести.
Но прежде всего именно потому, что она – она,
она особенно подвержена скверным умыслам:
сушить детей в утробе,
красть пенис в момент соития,
калечить скот
и низводить град на землю.
Чудовищность ее преступления лишь усиливается хрупкостью ее сосуда.
И самая тяжкая ее вина, как выясняется, в том,
что ей недостает благородной, жесткой природы
тех, кто держит в руках молот.
…ибо иначе мы снова сделали бы те же самые выборы – в угоду тем же самым самозацикленным комплексам. А в поэме-драме Арчибальда Маклиша «Джей Би», современном пересказе книги Иова, трое утешителей представляют собой узнаваемые голоса: фундаменталист, который твердит старую песнь о грехе и спасении; фрейдистский аналитик, объясняющий зло последствиями плохого воспитания; и марксист, который сводит все к борьбе классов за более крупный кусок пирога.
Аналогично, в своей вызывающей книге «Эйхман в Иерусалиме» Ханна Арендт вводит в оборот выражение «банальность зла». Она приехала на процесс над высокопоставленным нацистским преступником, почти ожидая увидеть дьявольский хвост, торчащий из-под его пиджака, – и вместо этого встретила лысого человека в очках, который оправдывал себя тем, что был всего лишь скромным чиновником, чья главная задача заключалась в том, чтобы поезда ходили по расписанию. Тот факт, что эти поезда везли людей к печам крематориев, по его словам, касался тех, кто стоял выше его по служебной лестнице. Таким образом, «банальность» заключалась не в масштабах зла, а в том, что системы зла поддерживаются руками самых обычных, ничем не примечательных людей вроде нас.
Сегодня мы можем видеть, что Третий рейх возник в Германии не как нечто уникальное и разовое, а как явление, способное случиться даже в стабильных обществах, когда сложные социальные обстоятельства подрывают способность эго управлять ситуацией и приводят к депрессии и усиливающейся тревоге. Такая болезненная реальность может – и часто приводит – к тому, что причины происходящего проецируются на других, чтобы создать дистанцию между собой и собственным призванием к расширению сознания.
В своей статье «Степени зла», опубликованной в The Atlantic в 2002 году, Рон Розенбаум связывает «немотивированную злобность» Гитлера и его окружения, смеющихся над «слухами» о газовых камерах, с тем, как Усама бен Ладен и его сообщники смеялись, обсуждая количество топлива в баках самолетов, обрушившихся на башни в Манхэттене. Это совпадение, говорит Розенбаум, становится символическим рукопожатием через десятилетия – рукопожатием не между монстрами, а между обычными людьми, совершающими чудовищные поступки.
Если говорить о «юнгианской» позиции по поводу зла, то она заключается в следующем: когда слишком много морали выносится во внешний мир, зло уходит внутрь и действует через бессознательное. Юнг описывал тень как вместилище всей человеческой природы – способности как к добру, так и ко злу, – которую каждый из нас носит в себе как часть унаследованного человеческого опыта. Как сказал Теренций более двух тысяч лет назад: «Я человек, и ничто человеческое мне не чуждо». Это значит, что я никогда не могу считать себя свободным от зла, независимо от того, насколько благонамеренной может быть моя сознательная жизнь. Тем более что мы никогда не можем до конца увидеть последствия собственных выборов, а значит, мы никогда не можем полностью исключить свою причастность. Всепроникающая природа Тени заключается в том, что, во-первых, мы почти всегда стараемся держаться от нее подальше, оставаясь в бессознательности так долго, как только возможно. Во-вторых, мы все склонны видеть причину зла в ком-то другом, чтобы не признавать ее частью самих себя. И в-третьих, поскольку тень содержит мощную жизненную энергию, время от времени она поднимается и захватывает нас – и мы даже наслаждаемся тем, как нас несет на гребне этой волны (вспомним старое «что случилось в Вегасе, остается в Вегасе»). А иногда мы находим в себе мужество признать эту тень как свою – и тем самым хотя бы немного освобождаем мир от необходимости носить наше вытесненное зло.
Если нас тревожит наша постоянная способность ко злу, мы не должны забывать о нашей способности к добру. В конце концов, добро и зло – это человеческие категории. Возможно, они вообще не имеют никакого значения для богов или природы, но для нас они составляют ту самую ежедневную арену, на которой внутренний гироскоп души пытается удержать равновесие и придерживаться принципов, которые либо ведут нас в долину тени, либо выводят из нее.
В своем эссе «В защиту поэзии», написанном в XIX веке, Перси Биши Шелли приходит к выводу, что главная нравственная сила добра – это воображение. Те, кто страдает нарциссическим или социопатическим расстройством личности, обладают крайне ограниченным воображением, а значит, снова и снова прокручивают один и тот же зацикленный сценарий своих базовых комплексов. Как мы уже видели, комплексы не обладают воображением. К счастью, большинство людей сохраняет эту способность – а вместе с ней и способность чувствовать чужую боль. Именно эта способность рождает сострадание (passio), эмпатию и симпатию (pathos) – слова, которые в латинском и греческом языках означают одно и то же: «страдание». Когда воображение нарушено – как при глубоком расстройстве личности или под властью доминирующего комплекса, – остается только служить своим узким интересам. Но когда воображение остается живым, человек способен выйти за пределы своего эго и охватить мир со всем его страданием – то, что немцы называют Weltschmerz, «мировая скорбь».
Познать зло – задача ума. Справиться с ним – призвание сердца. И большинство из нас бредут этим длинным путем вместе со всем человечеством, проходя через эту чередующуюся нить истории. Похоже, добро и зло не являются категориями божественного или природного порядка, но они – ежедневная арена, на которой внутренний гироскоп души пытается удержать равновесие и придерживаться принципов, которые либо ведут нас в долину тени, либо выводят из нее.