Жизнь по самой своей сути травматична. Из первозданной дремоты в состоянии полного удовлетворения всех потребностей младенец вдруг насильственно изгоняется из своего райского блаженства и выбрасывается в зыбкий мир природы, живой и беспощадной, – мир, который неизбежно завершится его смертью. Смысл и последствия травматического опыта будут варьироваться от человека к человеку, от контекста к контексту, от поддерживающей среды до полной ее непредсказуемости. Человеку как биологическому виду дарована потрясающая способность адаптироваться, развиваться и продолжать путь жизни, но отпечаток травмы – сознательной или бессознательной – остается в каждом из нас.

Возможно, самое простое определение травмы звучит так: это опыт, содержащий больше квантов переживания, чем сознание в состоянии переработать в данный момент. Еще одно определение: это опыт, который выходит за пределы нашего Weltanschauung (картины мира, системы взглядов) – той системы смыслов, через которую мы осмысляем реальность. Хороший пример такой травмы – история Иова. Потери Иова были сами по себе страшным потрясением, но самая глубокая его травма заключалась в том, что вся его унаследованная теология оказалась уничтожена, буквально стерта в прах встречей с неистовым Богом, который разрушил его прежние представления о мире. С этого момента Иов был вынужден стоять духовно обнаженным перед силами непознаваемой и неуправляемой вселенной. Он больше не мог верить в то, что раньше его утешало и давало чувство свободы. Похожим образом в начале двадцатого века канула в небытие доктрина мелиоризма – убеждение, что моральный и социальный прогресс возможен, если достаточно людей приложат к этому усилия. Эта вера была уничтожена бойней на полях Первой мировой, особенно в кровавой трясине Пашендейля. Идея о том, что человечество неуклонно движется вперед, была растоптана в окопах у реки Соммы, где только за одни сутки британская армия потеряла шестьдесят тысяч человек. Современная цивилизация, как позже скажет Эзра Паунд, оказалась «старой сукой с гнилыми зубами»[30]. С тех пор идея социального «прогресса» уже никогда не звучала по-прежнему.

Многие жизненные переживания по своей природе травматичны. Ранние психоаналитики придавали огромное значение травме рождения. Каждый младенец сталкивается с двойной угрозой – всепоглощающего ужаса и заброшенности, – и эти два страха будут преследовать его всю жизнь. В жизни слишком много такого, что превышает наши способности к управлению, и время от времени каждый из нас ощущает себя, как в старой негритянской духовной песне (spiritual), «словно сирота в чужой стране» – одиноко дрейфующим среди водоворотов и анархических течений внешнего и внутреннего опыта. Все мы время от времени испытываем чувство беспомощности, бессилия, унижения, даже деперсонализации. Возможно, никто не описал эти состояния так мощно, как Франц Кафка в рассказах «Голодарь» и «В исправительной колонии», а также в «Превращении».

Как уже отмечалось, у психе, похоже, всегда есть две параллельные задачи: исцеление и создание все большего пространства для выражения намерений души. Что-то внутри нас неустанно ищет пути восстановления, возвращения к целостности – через сон, сновидения и развитие внутренней устойчивости. Сабина Шпильрейн, например, говорила, что именно наше творческое воображение – один из главных способов, с помощью которых человечество прокладывает новые пути к работе с травмой: через творческое переосмысление и символическую переработку образов. Вспомните, о чем поет большая часть популярных исполнителей – о потерянной любви, о бегстве из родных мест, об отчаянной надежде на новое начало. Исследователи сна утверждают, что до трети нашей жизни уходит на восстановительный сон, а около шести лет из восьмидесяти мы проводим во сне, буквально «тихо сматывая нити с клубка забот»[31], как сказал Шекспир. Даже в соматических приступах, даже во флэшбеках психе пытается переработать и вывести травматический заряд, вернуть себе тот райский покой, который однажды был утерян.

Травматические события впечатываются в тело – об этом подробно пишет Бессел ван дер Колк в книге «Тело помнит все». Наша нервная система активирует поведенческий диапазон «бей/беги/замри», который со временем закрепляется и превращается в привычные рефлекторные ответы – не только на исходную травму, но и на любые ситуации, где активируется ее аналог. Если, к примеру, человек чувствовал себя забитым в отношениях с патологическим родителем, созданная им защитная граница часто будет распространяться и на другие отношения – как упреждающая защита.

Феноменологическое событие, сама травма, может быть лишена слов или образов, но почти всегда она вызывает нечто побочное – обрывочный образ и фрагментарный внутренний рассказ. Тонкая, чувствительная психе неизбежно задается вопросами: «Что это было?», «Что это значит?», «Как мне это понять?». И, возможно, самым важным становится вопрос: «Что это заставляет меня делать или от чего удерживает меня?» Последний – это ключевой эвристический вопрос, который помогает человеку хоть в какой-то мере освободиться от плена травмы и тех эмоциональных волн, которые она продолжает порождать. Этот вопрос помогает вернуть хотя бы частичку свободы. Один из неизменных спутников травмы – состояние гипервнимательности, настороженности к звукам, образам и любым ассоциациям, способным запустить воспоминание о пережитом. И хотя такая настороженность изначально задумана как защитная реакция психе, на практике она означает, что человек становится буквально прикован к своему сенсорному аппарату и чрезмерно остро воспринимает мир образов и звуков вокруг нас.

Как известно, часть терапевтической работы с травмой может включать в себя прием транквилизаторов, проживание травматического опыта в безопасной обстановке, а также различные ритуалы десенсибилизации – постепенного снижения чувствительности к триггерам. Задача психотерапии – распознать и вычленить те «истории», которые сформировались на основе травматического опыта и продолжают привязывать человека к травме. Эти «истории» – продукт глубинной человеческой потребности придать своей жизни смысл и оживить события, наделяя их смыслом.

Каждый из нас со временем выстраивает своего рода ложное Я – ложное именно потому, что оно реактивно по своей природе: оно создано в ответ на травму, а не как естественное выражение самости. Один из способов начать распознавать свои травмы и их границы – это обратить внимание на адаптивные паттерны, которые формируются еще в раннем детстве. У каждого из нас есть свои способы «лечения»: диссоциация, подстройка, созависимость, агрессия. Эти паттерны – контурная карта присутствия травмы и нашего ответа на нее. Со временем из этих защитных поведенческих схем складывается целая система, которая, по иронии, все больше отдаляет нас от самих себя. Те самые адаптации, которые когда-то защищали нас, начинают занимать все больше пространства в нашей внутренней жизни и самоуправлении. Фактически можно сказать: чем сильнее травма, тем массивнее вырастает защитная реакция – «бей», «беги», «замри», «подстройся» и так далее. Парадоксально, но та часть, которая призвана защищать, одновременно становится клином между нашей естественной, инстинктивной сущностью и той стратегией выживания, которая все дальше отделяет нас от души. В самом простом виде это звучит так: чем больше нам приходится адаптироваться к тому, что происходит там, снаружи, тем меньше мы остаемся на связи с тем, что рождается и живет здесь, внутри.

Одна из центральных задач аналитической работы – распознавание этих «историй» и того, как они со временем превращаются в автоматические сценарии управления жизнью. Избегать, нападать, умиротворять – каким бы ни было это внутреннее сообщение, совокупность защитных механизмов обретает собственную жизнь. Соответственно, адаптивные меры, выработанные когда-то, часто становятся сковывающей силой личной истории, которая проникает в настоящее и направляет сегодняшние реакции.

Все мы склонны отождествлять себя с тем, что с нами произошло. Если, например, человек в детстве слышал обесценивающие, уничижительные голоса, он либо начинает верить им сам, либо проводит всю жизнь, пытаясь им что-то доказать. Эти защитные адаптивные стратегии вплетаются в основу той истории, которую мы рассказываем себе о себе, – но они формируются не из того, кем мы являемся, а из того, как мы когда-то отреагировали на травмирующий опыт. Культурные травмы – такие как расизм, сексизм, эйджизм и многие другие – могут стать определяющими для всей жизни, если они остаются вне осознания и не подвергаются пересмотру.

Каждому из нас раз за разом необходимо заявлять: «Я – не то, что со мной случилось. Я – это то, кем я выбираю стать». Или даже так: «Я – это то, что хочет войти в этот мир через более полное выражение моей души». Если это заявление не повторять снова и снова, старые автоматические защиты снова возьмут верх и продолжат прокручивать свои выматывающие сценарии.

Но откуда мы можем знать, что мы – это не то, что с нами произошло? Что наши «истории» – это не объективная реальность? Иногда – да почти всегда – мы просто перерастаем их. Требования взросления и врожденная устойчивость психе часто ведут нас дальше, за пределы старых защитных блоков. Мы осваиваем новые, подчас более эффективные, способы справляться с жизненными невзгодами. Нам снятся компенсаторные сны, которые указывают на места, где застыла, «зависла» энергия травмы. У нас возникают симптомы и болезненные сигналы – голос психе, который протестует даже против наших собственных защит и поддерживает в нас нечто большее, чем эти давно написанные сценарии. И иногда все, что нам остается, – это собрать в себе мужество, встретиться с требованиями жизни лицом к лицу и направить свою волю к чему-то, что больше нашей личной истории. В такие моменты мы обнаруживаем в себе силу, о которой даже не подозревали.

В одной из своих простых, почти бытовых метафор Юнг заметил, что мы все ходим в башмаках, которые нам малы. Это значит, что мы шагаем по жизни мелкими, скованными шажками – скованные страхом, беспомощностью и жаждой одобрения. Одна из моих бывших клиенток, направленная ко мне судом за вождение в пьяном виде, рассказывала, что долго не могла понять, что такое «высшая сила» из программы «Анонимных алкоголиков», – пока не осознала, что ее высшей силой до сих пор была бутылка. И тогда она поняла, что ее жизнь находится под властью чего-то унизительно малого – того, что не может стать надежной опорой для ее судьбы. В этот момент она начала взрослеть и брать на себя ответственность за свою жизнь. Комплексы – это те сгустки психической энергии, которые свернулись внутри нас и ждут, когда их заденет очередной триггер, чтобы снова разыграть свой старый сценарий. У каждого из нас есть комплексы, потому что у каждого из нас есть личная история. И жизнь неизбежно ставит нас перед встречей с этими заряженными точками. Проблема в том, что комплексы не обладают воображением. Они могут только воспроизводить свои устаревшие, до скуки однообразные инструкции: «беги», «спрячься», «улыбайся и кивай» – что угодно, лишь бы выжить. А вот наши сны, наши симптомы и наша тяга к развитию приходят из другого, более глубокого источника – из самости, того центра, который охватывает всю нашу личность. И вот между этими двумя полями – стремлением к защите и стремлением к росту – проходит основная внутренняя борьба, которая длится всю нашу жизнь.

Эти адаптивные «защиты» сужают диапазон нашей самореализации. Таким образом, мы сами – часто безо всякого злого умысла – становимся своими главными врагами. Как заметил Юнг, самая темная сторона нашей Тени – это не наше зло, а наша склонность жить слишком мелкой жизнью, не соответствующей масштабам души. Помните три задачи, которые поручила во сне моей пациентке одна из предыдущих глав? Заняться любовью с толстым мужчиной, прочитать лекцию в университете и поужинать с недоброжелательницей – все это были шаги к той самой наполненной жизни, представляемой самостью, а не травмами детского опыта. Фрейд, на мой взгляд, был чересчур оптимистичен, полагая, что достаточно осознать источник травмы и связанные с ней паттерны, как заблокированное либидо освободится, и жизнь снова пойдет вперед. На самом деле власть комплекса такова, что человек может остаться его заложником на всю жизнь. Юнг был ближе к истине, когда говорил: мы не столько можем развязать эти узлы, сколько способны их перерасти.

Как Иксион, прикованный к своему огненному колесу, мы становимся заложниками собственных комплексов, которые диктуют нам вечную повторяемость сценария – и каждый новый виток только закрепляет этот паттерн. Возможно даже, что мы способны превзойти силу комплекса именно через многократное его переживание, но куда вероятнее, что каждое повторение лишь привязывает нас к этому колесу необходимости еще прочнее. Много лет назад в разговоре с бывшим директором одного из музеев Холокоста я узнал, что в первые годы после освобождения смертность среди выживших узников концлагерей была чрезвычайно высока. Конечно, можно предположить, что важную роль в этом сыграла подорванная иммунная система, но мой собеседник и я сошлись на мысли, что дело не только в теле. То, что пришлось увидеть этим людям, было чем-то вроде убийства души, после которого трудно вернуться к жизни. Как когда-то пережил Иов – если то, что с тобой случилось, полностью разрушает твою картину себя и мира, сама твоя способность держаться за жизнь оказывается под угрозой. Нам необходимо во что-то верить, и если единственное, во что мы верим, – это тьма, то душа утрачивает свою внутреннюю свободу.

Парадоксально, но бывает и так, что именно наши раны будят сознание и делают нас особенно чувствительными – до болезненности! – к травмирующему характеру нашего опыта. Именно поэтому раненый целитель часто обладает особым даром сопереживания чужим страданиям. Но здесь есть тонкая грань: открывая свою рану навстречу чужой, мы рискуем – именно этот контакт может стать источником непомерного стресса и запустить целую серию самоуничтожающих «планов лечения». В такие моменты важно задать себе вопрос, который может оказаться настоящим освобождением: моя травма заставляет меня заниматься этой работой – привязывая меня к этому колесу повторения, как Иксиона, – или это действительно мой подлинный зов, родившийся из обломков пережитого? Различить эти два источника – значит отличить подлинное призвание от вынужденного, мучительного служения старому сценарию, от которого невозможно уклониться.

Юнг писал, что за каждой раной нередко скрывается гений человека – именно потому, что она делает его особенно чутким, особенно приспособленным к своему делу. Но со стороны невозможно сказать, какая сила действует сильнее – подлинный зов или невидимый комплекс. В конечном счете, если мы хотим вернуть себе свою жизнь – перейти от реакции к подлинному творческому отношению к жизни, – нам придется встретиться со своими страхами. То, что однажды оказалось невыносимым для ребенка, по-прежнему болезненно для взрослого, хотя теперь у взрослого есть то, чего не было у ребенка: силы, выбор, опыт и внутренняя устойчивость. Контрфобический шаг – шаг навстречу собственному страху – необходим, если мы хотим обрести свободу. При этом важно не принимать свои страхи слишком буквально. Каждый год кто-то гибнет, ввязываясь в откровенно рискованные затеи – просто потому, что они верят: стоит приблизиться к пламени, и оно их освободит. Иногда это приводит не к освобождению, а к ожогам.

И все же, даже когда травма и ее последствия ломают нас, остается одно – найти в себе мужество, волю и упорство, чтобы снова прийти на эту встречу с жизнью. В одной из своих книг я уже писал, что у меня есть своего рода личный девиз, который я повторяю себе каждый день: «Замолчи. Соберись. И просто сделай это».

Первая часть – напоминание себе, что обычные жизненные проблемы на самом деле мало значат по сравнению с настоящими страданиями – болезнью, потерей дома, угрозой жизни. Это способ напомнить себе не жаловаться по мелочам. Вторая часть – призыв подготовиться, сделать свою часть работы, не надеясь, что все как-то само собой обойдется. А третья – простая истина: как бы ни было трудно, нужно просто появиться – прийти и сделать то, что можешь, здесь и сейчас. Никто из нас не уйдет из этой жизни живым, но наша задача – быть живыми, пока мы здесь. Да, жизнь всегда будет травматичной – но временами она может быть и прекрасной. И мы должны быть уверены, что действительно были здесь – по-настоящему.

Ключ к восстановлению психе таков:

● Помните, мы – не то, что с нами случилось. Мы – это то, кем мы хотим стать, и то, что стремится войти в жизнь через нас. Нам необходимо вывести на уровень сознания ту «историю», которая возникла как побочный эффект травмы, иначе ее власть над нами останется непререкаемой.

● Мы должны увидеть, что наши «истории» – это фикции, конструкции, призванные придать смысл пережитому опыту. И часто этот «смысл» оказывается упрощенным до предела – он не только отрицает нашу врожденную способность к восстановлению, но и привязывает нас к парализующей версии прошлого.

● Нам нужно задать нашим «историям» главный вопрос: что они заставляют нас делать или от чего удерживают? Осознание этого – огромный шаг к возвращению своей жизни. Часто сама «история» остается невидимой, но ее последствия – видимы, а значит, с ними уже можно работать: можно осознать их, бросить им вызов и со временем выйти за их пределы.

● Важно понять: наши автоматические реакции и наши «истории» – это всего лишь побочные эффекты, эпифеномены. Они не принадлежат самой душе. В каждом из нас есть нечто несравненно большее – и это нечто призывает нас к ответственности за свою жизнь. И в этом же месте внутри нас есть сила, которая поддержит нас, когда мы решимся надеть ту самую «большую обувь», которую предлагает нам жизнь. В своем письме к молодому поэту Рильке писал, что нас поместили в эту жизнь, как в стихию, которая нам по праву принадлежит. Жизнь – это не что-то чуждое. Мы – ее носители, ее живые сосуды.

● Нам нужно помнить: далеко не все удается исцелить, справедливость приходит не всегда, а работа по восстановлению может занять всю жизнь. Это значит, что нам придется научиться жить с тем, что не удается изменить, носить в себе боль несправедливости, застрявшую в наших расколотых костях, и смириться с тем, что разрыв между тем, чего мы хотели, и тем, что действительно возможно, часто будет огромен. Нам придется жить с потерями – и учиться ценить то, что удалось вырвать у жизни даже ценой этих потерь. Нам придется жить с разочарованиями, – и одновременно благодарить судьбу за то, как много нам все-таки дано. Нам придется жить с желаниями, которые так и останутся невоплощенными – и благодарить их за то, что именно они толкали нас вперед, заставляя глубже войти в поток жизни и ввязаться в эту схватку.

В «Портрете художника в юности» Джеймс Джойс писал, что история – это ночной кошмар, от которого он пытается проснуться. Исцеление от травмы – это пробуждение из этого разрушающего сна, осознание, что в сегодняшней жизни – прямо здесь и сейчас – хватает задач, способных потребовать всю нашу энергию (и завтра их будет еще больше), и что жизнь каждый день приглашает нас на этот экзамен: замолчи, соберись и сделай свое дело. Каждый день приносит свои вызовы, и все, что от нас требуется, – сделать то, что мы можем, здесь и сейчас. Если сказать короче: «Как, здесь и сейчас, перед лицом того, что я не в силах изменить, мне прожить свою жизнь?» Этот вопрос переводит нас из позиции жертвы в позицию активного хозяина собственной судьбы.

Травма так же неизбежна, как дыхание. Но человек – это существо, которое прошло через тысячелетия эволюции и создано не просто для выживания, а для жизни и роста. Поэтому, вместо того чтобы становиться пленником истории, которую диктует травма, мы должны начать служить той большой истории, которую жизнь пытается воплотить через нас. Исцеление травмы начинается там, где мы перестаем жить ее узким сценарием и становимся носителями гораздо большего сюжета – истории, которая неизмеримо больше, чем осколок, оставленный нам болью. Мы – не то, что с нами случилось. Мы – это сумма всех наших ответов на призыв жизни: стать носителем новой жизни, рожденной из тени прошлого.

В конце концов, мы не решаем загадку жизни – это жизнь постепенно распутывает нас, задачи, которые она ставит, ее беспощадность – все это намного больше, чем мы можем полностью постичь или контролировать. Но перед нами всегда остается один тихий, но настойчивый призыв: сделать то, что в наших силах. Как сказал один из персонажей Сэмюэла Беккета: «Пытался. Проиграл. Неважно. Попробуй снова. Проиграй снова. Проиграй лучше»[32].