Я всегда беспокоился о своей чертовой душе – может, даже слишком сильно. Но каждый день ты несешь в одной руке сгусток тьмы, который становится все тяжелее. И когда смерть наконец приходит, ты говоришь: «Эй, приятель, рад тебя видеть!»

Достаточно просто оглядеться вокруг, чтобы увидеть, в каком печальном состоянии мы находимся: нарушенный договор с природой, озлобленность, взаимная вражда и потеря связи с самим собой – все это только отдаляет нас друг от друга. Если мы обратим взгляд на религиозный ландшафт послевоенной Америки, то увидим, что после Второй мировой войны выросли только два вида религиозной практики, в то время как все основные конфессии сократились в размерах и утратили влияние. Одна из этих форм пробуждает в своей пастве негативный родительский комплекс, превращая людей в напуганных, покорных, управляемых и лишенных способности мыслить самостоятельно. Вторая форма расцветает на почве обещаний, что, если человеку удастся наладить отношения с «Боссом наверху», его ждет здоровье, богатство и счастье. Первая форма запугивает, вторая соблазняет. Обе представляют собой бессмысленные попытки манипулировать страхом и неуверенностью, управлять тайной и наполнять кассу. Обе в конечном счете подводят своих прихожан.

Куда больше религиозной честности можно найти в грубоватых стихах Чарльза Буковски, который пытался пробить дорогу к своей душе писательством. В стихотворении «Улыбка на память» он пишет, что мать говорила ему: «если можешь – будь счастлив», но отец избивал и ее, и его самого по несколько раз в неделю, яростно мечась в своем двухметровом теле, потому что не мог понять, что это внутри него на него нападает.

Был ли когда-нибудь психолог или юнгианский аналитик, который сумел бы точнее объяснить, откуда взялась ярость его отца? Одно оставалось неизменным для Буковски среди всех несчастий – его писательство. Он интуитивно понимал, что писать для него – самый верный и надежный способ хоть как-то справляться со всей этой болью и унижением, которые управляли его внешней жизнью. Никакой утонченной эстетики, никакой поэтической магии в духе Рильке или Йейтса он себе не позволял – он погружался в самую грязь и выныривал оттуда с новыми ранами и с каким-то странным чувством внутренней победы оттого, что сказал свою правду, какой бы грязной и унизительной она ни казалась. Живущий в Патерсоне, штат Нью-Джерси, писатель Уильям Карлос Уильямс однажды сказал, что человек, шарящий по канавам, обладает большим достоинством, чем священник в своем церковном облачении. Вместо того чтобы выходить после службы с самодовольным ощущением, что он владеет тайной – будто заключил тайную сделку с силами вселенной, – такие поэты, как Буковски, обладают куда большей духовной честностью и глубиной, чем самый довольный собой прихожанин. Как писал Т. С. Элиот о другом прóклятом поэте, Шарле Бодлере: он «заслужил» свое проклятие – духовное испытание, которое выпадает на долю тех, кто честно пережил свою нищету, оставляя на них печать подлинности, недоступную благополучным. Как выразился Элиот, наша «слава» заключается в равной мере в способности к проклятию и к спасению. Или, как однажды сказал мне один проницательный священник: «Моя задача – приносить утешение угнетенным и тревогу пребывающим в довольстве».

Более века назад Юнг, в своей работе «Символы преобразования», различал два типа мышления: линейное и ассоциативное[35]. Первое ведет к логике, последовательности, к выводу. Второе – туда, куда ему заблагорассудится, включая безумие. Однажды я ждал трамвай на дождливой улице в Цюрихе, когда проходил там обучение. Из ближайшей школы высыпала вереница детей в желтых дождевиках. Они брели вниз по Гельдерлинштрассе, и их появление напоминало знаменитое стихотворение Эзры Паунда – словно желтые лепестки на мокрой черной ветке. Их звонкая песенка, разносившаяся по улице, названной в честь поэта, сошедшего с ума, одновременно резонировала с этим безумием и вступала с ним в диссонанс. Уже тогда я понял – этот момент стоит запомнить. Жизнь, или, возможно, сбой в химическом балансе мозга, сломила Гельдерлина – великого поэта, прожившего полжизни в безумии, но эти дети пели – прежде чем жизнь начала диктовать им свои условия. Этот образ до сих пор служит для меня мостом между безумием и красотой того мгновения. Так же однажды, в трудный час, я сидел в лодочном домике при Институте Юнга, терзаемый тоской по семье, и внезапно ощутил запах шоколада, доносившийся с другой стороны узкого Цюрихского озера – от фабрики Lindt, расположенной прямо напротив. В те мрачные времена этот сладкий темный аромат обернулся эликсиром и стимулом, перекинув мост через противоречивые ощущения.

В своих работах Юнг, как и богослов Пауль Тиллих[36], и философ Филип Уилрайт[37], замечал, что символы создают мосты между противоположностями, признавая право на существование обеих сторон, которые иначе оказались бы в антагонизме. Когда Роберт Бернс пишет, что его любовь – как алая роза, мы ведь не думаем, что он влюбился в растение. Он использует образ розы как риторический прием. Ведь нуминозная сила той, кого он любит, – сила, которая рождается при прикосновении к чему-то, что больше нас, к тому, что вызывает одновременно благоговение и трепет, – лежит за пределами понимания и определения, но к этой тайне можно приблизиться через доступную нам красоту розы. Если бы Бернс действительно воспылал страстью к цветку, он бы создал лишь набор знаков – изображения, ссылающиеся на мир растений, который нам понятен и знаком. Но он стремится к большему – он хочет подвести нас к порогу тайны. Он не говорит, что она есть роза, он говорит, что она, как роза. И это сравнение ведет нас к самой тайне, хотя и не раскрывает ее; оно может только указать на нее, потому что она – за пределами всякого определения.

Возможно, образ розы, при всей своей банальности сегодня, все еще может стать мостом к самой сути этой тайны. Те самые торговцы догмой, о которых я уже говорил, пытаются развеять тайну, обслуживая потребности эго – его тревожную жажду определенности. В сущности, основная задача эго – защищать организм, обеспечивать адаптацию и выживание. Это понятно и необходимо. Но, действуя так, эго часто обходит, отрицает или подменяет собой скользкую и неуловимую тайну бытия.

Когда человек вступает в соприкосновение с нуминозным – тем самым переживанием прикосновения к запредельному, к тому, что больше нас, к тому, что вызывает одновременно благоговение и трепет, – это переживание за пределами слов и образов. Это и есть феномен. А эпифеномен – это вторичный процесс: сознание облекает это переживание в образы, которые рождаются из непосредственного прикосновения к тайне. Так, например, можно сказать, что имя Зевс этимологически связано со значением «сияющий» или «озаряющий». Тогда мы заключаем: «А, это солнечное божество! Понятно – ведь вся жизнь зависит от присутствия этого газового шара на небе». Теперь у нас есть концепция, которую эго может принять, отвергнуть или убрать в архив до следующего дождливого дня, но сама живая связь с тайной блекнет с каждой минутой. Точно так же, как Эвридика исчезает, когда оглядывается назад Орфей, так и нуминозное ускользает, когда суровое солнце полуденного сознания поднимается в зенит.

Но не забывайте – Зевс не просто бог солнца. Для тех, кто встретился с ним впервые, «Зевс» воплощал чудо озаренности, того, что тебя вдруг наполняет светом – то есть переживания света как живого, подвижного явления. Быть пронизанным этим светом – это и есть религиозный опыт: переживание, не требующее слов, преобразующее. А потом появляются систематизаторы, которые с самыми добрыми намерениями создают мифологии, теологии, институты – чтобы сохранить и передать это священное переживание. Но, увы, нуминозность со временем выцветает и исчезает, оставляя лишь концепции и ритуалы – уже не для тех, кто ищет тайну, а для тех, кто борется с «неверными». А там, где сталкиваются «истинно верующие», можно ожидать, что на площади возведут плаху, виселицу или костер – для еретиков.

Эта деградация изначальной силы нуминозного в концепцию, практику или догматический образ – древнейший из религиозных грехов: идолопоклонство. Мы начинаем поклоняться образу – артефакту эго-сознания, который уводит нас все дальше и дальше от тайны. И это почти неизбежная судьба первозданных образов. Именно поэтому время от времени возникает необходимость разрушить собственный образ, чтобы он не выродился в нечто слишком привычное и лишенное энергии. Иконоборчество – это своего рода религиозный пыл и уважение к тайне, поэтому я скорее призову на помощь Бодлера и Буковски, чем «религиозных» поэтов вроде Томаса Элиота. Или, как сказал один спорный литературный источник, даже самым талантливым авторам порой приходится «убивать своих любимцев».

Совершенно естественно для сознания эго тянуться к образу, который рождается из тайны, потому что сама тайна остается скрытой, обитая в невидимом мире. Точно так же, как традиционная задача религии заключалась в том, чтобы отслеживать движение невидимого мира, когда он входит в мир видимый и формирует его погребальные покровы, такова сегодня и задача аналитика. Однако способность образа соединять нас с нуминозным со временем неизбежно истончается – особенно в результате повторения. Когда эта связующая сила деградирует, следующие поколения начинают фокусироваться на самом образе, а не на том, на что он когда-то указывал. Так возникает идолопоклонство. И чем больше мы институционализируем этот образ, тем дальше оказываемся от того источника, который когда-то наполнял его энергией.

Представьте себе Южный университет имени Зевса, футболки с Зевсом, кружки с Зевсом, катехизис Зевса. Часть всего этого рождается из искреннего стремления восстановить переживание того первозданного прикосновения к тайне, а часть – просто из желания заработать лишний доллар или драхму.

В 1977 году я сидел на лекции в Цюрихе и впервые услышал этот абзац, где Юнг задается вопросом: «Куда ушли боги, когда покинули Олимп?»[38] Какая потрясающая мысль! И кто вообще в двадцатом веке осмелился бы задать такой вопрос – и кому бы до этого было дело? Но ответ Юнга оказался еще более дерзким. Боги покинули Олимп и вошли в солнечное сплетение современности. Иными словами, теперь мы ищем старых богов в жаре нашей плоти, в тягостных ощущениях в животе, в тревогах сердца и так далее. Те древние энергии, которые когда-то принимали условную форму богов, по-прежнему живы и продолжают свои древние битвы. Сегодня мы называем эти волнения и внутренние стычки комплексами, неврозами, психосоматическими расстройствами, нарушениями личности и тому подобным. Некогда божественное царство превратилось в спорный ландшафт – пеструю смесь психоневротических нарушений. Когда эти первозданные энергии игнорируются, подавляются лекарствами или проецируются вовне, они обрастают патологией и выстраивают исковерканную территорию, которую сегодня пересекают фармакология и психотерапия.

Когда эта первичная связь рвется или разрушается, начинается чистый ад – все демоны вырываются наружу: зависимости, поиски кайфа любыми способами, идеологии, захватывающие сознание, внутренние конфликты, которые с трагической неизбежностью проецируются на ближних. И война продолжается. Никогда не спрашивайте человека, чего он больше всего боится или не осознает в себе, – он вас за это не поблагодарит, а скорее начнет подозревать, что вы сами и есть источник всех его бед.

Этот абзац оказался настолько богат возможностями для размышлений, что я решил сделать его основой своей дипломной работы в Институте Юнга, а позже – центральной темой моей книги «В поисках божественной обители: роль мифа в современной жизни». Возможно, это самая важная из всех моих книг – и одна из наименее читаемых, потому что само слово «миф» сегодня дискредитировано в глазах современного читателя. Ну кому в наше время интересны боги? Но я так и не смог забыть этот абзац и ту задачу, которую он доверил моей душе – душе человека, живущего в культуре, так далеко ушедшей от первого восхода, когда Зевс поднимался над грядой гор и освещал пенящиеся воды Эгейского моря.

Когда наши предки ощущали, что нуминозное ускользает, они резко повышали ставки. Если раньше достаточно было оставить на алтаре горсть кукурузной муки и питье для умиротворения капризных богов, то почему бы не принести в жертву саму деву-кукурузу – только что вырвав ее сердце из дрожащей груди? Ее рассеченное тело становилось жертвой – тем, что приобретало сакральный статус через торжественность ритуала и устремленные к высшему сердца паломников, стоящих перед каменным алтарем. Как отмечал Рене Жирар, ритуализация насилия убивает насилие сердца, и это умилостивление сохраняется на некоторое время, возможно, пока не потребуется следующий раунд. Неизбежно настойчивое и пытливое сердце вынуждено наращивать свои усилия, и отсюда – пыл и лихорадка фанатизма.

Дух современности – начавшийся на Западе, возможно, еще с Шекспира, где наш брат Гамлет впервые выступает как подлинно современный человек, остро осознающий свою внутреннюю раздробленность как источник беспорядка, – этот дух начинает тянуть за свободные нити той ткани, которая когда-то скрепляла культуру. Со временем нити распускаются, защитное покрывало падает на землю – и его просто затаптывают. И тогда человек вступает нагим в страну, где живут Владимир и Эстрагон Беккета, и садится среди обломков – ждать какого-то парня по имени Годо, который, как обычно, задерживается. И вот в эту пустую, зияющую эпоху время чаще всего заполняется либо бесконечным гудением: «На реках Вавилона мы сидели и плакали, когда вспоминали Сион», либо лихорадочной гонкой за тем, чтобы купить что-нибудь… да хоть что-нибудь.

Но занятый, тревожный ум тех, кто ждет, не умолкает ни на миг. Этот беспокойный ум заполняет пустые пространства множеством фантазий – каждая из которых несет на себе невидимый отпечаток своего проекционного источника. Мы не планируем свои проекции – они просто случаются, иногда под влиянием внешних событий, а иногда – под давлением внутренних напряжений. И вот наши субъективные содержания и внутренние схемы отправляются в мир, чтобы прицепиться к предметам, идеям, даже к людям. И когда эта архаическая энергия иссякает, она отступает – и боги умирают, нуминозное снова уходит в подполье, а человек может даже разлюбить. Исследователи культуры, мифологи и антропологи могут изучать те устойчивые узоры, которые оставили после себя эти проекции, и, двигаясь по ним в обратном направлении, составить своего рода раскрывающий Роршах-портрет психе – в конкретное время, в конкретном месте или в конкретном человеке.

Серен Кьеркегор давно нас предупредил: бог, которого можно назвать, – это уже не Бог. А Пауль Тиллих добавил: бог – это тот, кто выходит из-за спины бога, только что исчезнувшего. Потерять свою связь с нуминозным – значит оказаться в серьезной опасности, стать добычей самого пронзительного голоса или самого соблазнительного шепота, который говорит нам именно то, что мы больше всего хотим услышать. Проще говоря, наши теологии и наши институты неизбежно рассказывают больше о нас самих, чем о неуловимых богах.

В той самой книге 1912 года, «Символы трансформации», Юнг описывает, как наша психе действует автономно, выискивая и выбирая образы, которые на данный момент могут послужить мостом к нуминозному. Эти образы какое-то время работают как символы – то есть как трансформаторы, которые переводят либидо из инстинктивной сферы в сферу духовную. При этом духовная сфера не должна считаться чем-то высшим по сравнению с инстинктивной, потому что, как Юнг неоднократно подчеркивал, именно разрыв с инстинктами порождает большинство наших расстройств и наполняет наши головы призрачными конструкциями, которые затем становятся смертельно опасными ловушками для народов. Когда человека захватывает архетипический образ, он вырывается из привычного потока времени и пространства и вступает в безвременную зону Бессмертных. Но оставаться там нельзя. Боги, по своей божественной природе, идут дальше, оставляя нам на память образы и институты – для свалки истории. Озарение, которое случается в момент работы символа, приносит человеку энергию нуминозного. И когда эта энергия уходит, наступает кризис смысла – осознаваемый или нет. Именно в эти темные, бесплодные часы может быть причинен вред – себе или другим. А оставленные позади институты теряют свою подлинную задачу – быть посредниками первозданного опыта нуминозного – и подменяют ее заботой о своем выживании, самовосхвалением и суровой приверженностью догме, служа уже не духу, а самим себе.

При этом боги вовсе не исчезли – они просто переместились куда-то еще, может быть, на тысячелетие или два. А те, кто остался, уже не участники священной драмы, а странники, блуждающие по обмирщенному пейзажу, усеянному соблазнительными приманками, но почти лишенному того, что способно насытить голодную душу. И именно эта неспособность когда-то созданных институтов и практик зажечь живое чувство присутствия божественных энергий является причиной того, что для столь многих свет погас. Недостаточно сохранить изображения, которые когда-то поднялись из архетипического переживания; забытая задача этих образов – пропустить через себя созидательное либидо, позволить человеку лично прикоснуться к этому опыту, взволновать сердце, а не просто убедить разум.

Этимология слова «религия» восходит к двум латинским корням: один – «связывать обратно» (religare), второй – «внимательно учитывать» (religere). Первый корень – это молчаливое признание утраты, разрыва и жажды восстановления связи. Второй – напоминание о той серьезности и глубине приглашения, когда нас зовут разделить трапезу с Трансцендентным Другим. Нуминозное может в любой момент уйти, оставив лишь оболочку, – и это постоянное напоминание о том, что человеческая душа – это арена, но не причина путешествия богов. Один мой пациент однажды рассказал сон, в котором Божественное предстало как энергия, наполняющая вольфрамовую нить лампочки и заставляющая ее светиться. Но нуминозность заключалась именно в энергии, а не в самой лампочке. Никто ведь не коллекционирует лампочки, из которых ушла энергия, – но люди готовы цепляться за теологии и культурные формы своих предков, надеясь оживить свет с помощью жестких обрядов, которые могут только подражать свету, но никогда не способны его зажечь.

И вот, если перенести это в область аналитической психологии, юнгианцы порой в своем загадочном стиле называют невроз «забытым богом». Что они имеют в виду? Что та самая энергия, которая когда-то текла через архетипический канал, ушла, а усилия человека возродить то, что изначально не было в его власти, оказываются тщетными. В этот момент шаткая опора эго подламывается и рушится – и человек падает в кризис смысла, в отчаянную попытку вернуть первозданную встречу. Когда эти попытки закономерно терпят крах, человек попадает в плен к неврозу – то есть к расщеплению с собственными глубинами – и переключается в лихорадочный мир симптомов. И потому серьезное отношение к симптому вовсе не означает новую дозу таблеток – это значит, что надо проследить его нить обратно вглубь, к самой тайне, которая все еще ждет там – чтобы явить свое новое воплощение.

Именно из-за нашего незаметного, но тотального смещения фокуса с глубины – с той отзывчивой и откликающейся динамики собственной души – таким мыслителям, как Юнг, пришлось «изобрести» глубинную психологию, чтобы исследовать души пациентов, свернувшиеся внутрь самих себя. Мы можем больше не употреблять слово «боги», когда говорим об аффективно нагруженных образах, всплывающих в наших тревожных снах, но мы снова и снова оказываемся вынуждены свидетельствовать о них – о тех самых образах, что поднимаются из глубин нашей собственной психе. Ибо не группа озарит путь отдельному человеку; это отдельная душа может, пройдя через встречу с нуминозным, принести этот свет в группу. И так же, как величайшая задача второй половины жизни – восстановление личной автономии перед лицом давления групповой лояльности, так и душа отдельного человека становится той самой кузницей, в которой боги вновь воспроизводят свой древний танец.

Подводя итог: мы видим, что время неизбежно становится врагом всякой надежды удержать нуминозный образ. Как только энергия выразила себя, она уходит, оставляя за собой пустую оболочку. Поклонение этой оболочке – это и есть идолопоклонство, служащее, быть может, сиюминутной потребности эго, но лишь отгоняющее нуминозное еще дальше. Страдание от этой потери связи с нуминозным – вот что сделало глубинную психологию необходимой как средство нового подхода к порогу нуминозного. В своих мемуарах «Воспоминания, сновидения, размышления» Юнг писал:

Потребность в мифе удовлетворяется, когда человек может выстроить такую картину мира, которая дает осмысленное объяснение человеческому существованию во вселенной, картину, рожденную целостностью психе – сотрудничеством сознания и бессознательного. Бессмысленность подавляет полноту жизни и потому равнозначна болезни. Смысл делает выносимым очень многое – а может быть, вообще все. Никакая наука не заменит миф, и из науки невозможно создать миф. Ведь дело не в том, что «Бог» – это миф, а в том, что миф – это откровение божественной жизни в человеке[39].

Наше взыскующее сердце не может само создать новый миф – но именно душа станет тем местом, где он впервые проявит себя. Этот призыв – заглянуть внутрь, ждать с терпением и открыться мольбе тайны, вот почему я назвал распущенного, развязного Чарльза Буковски образцом святости. Он не понимал своего отца, не понимал его насилия, но интуитивно чувствовал, что отец тоже не понимал, что нападает на него изнутри. Так что даже ребенок знал то, что отец мог только слепо переживать – и потому приносить это страдание другим. Причина и исцеление болезни души не лежат в насилии, в новой блестящей вещи, во власти, богатстве или статусе, но – в молчаливом ожидании того, что внутри хочет стать явленным. Такова задача и для всех нас: ждать, быть внимательными, быть в присутствии. Эти глаголы, кстати, составляют корень слова therapeuein, от которого происходит «терапия». Открытый ум, восприимчивый дух, пытливая душа – вот пространства, в которых боги снова могут дать знать о себе. Но лишь на время – прежде чем снова уйдут своим непредсказуемым путем.

Боги, похоже, не обязаны иметь для нас смысл или заранее сообщать нам свой маршрут. Мы прослеживаем их пенящийся путь по течению истории еще долго после того, как они уже ушли в свой следующий порт назначения.