Моя надежда – и мой призыв к каждому читателю – таковы: не давайте погаснуть своей свече сознания, сначала обернитесь к собственной тени, прежде чем обвинять в чем-то тень других, и берегите внутри себя огонь свободы, достоинства и уважения ко всем людям – пусть он горит в вашем сердце ярким пламенем.

Лев возляжет рядом с ягненком, но ягненку вряд ли удастся хорошо выспаться.

Ницше легко понять неправильно. Так или иначе это делают все. В 1920-х это случилось с Леопольдом и Лебом. Эти двое блестящих студентов-философов Чикагского университета вдохнули пьянящей прозы Ницше и решили, что раз высшее существо, Übermensch, или «Сверхчеловек», стоит выше закона, то они могут доказать свою избранность, убив ребенка. Так в 1924 году погиб четырнадцатилетний Бобби Фрэнкс – жертва их флирта с бездной. Спасти их от электрического стула в тюрьме Джолиет смогла только страстная и вдохновенная защитительная речь Кларенса Дэрроу. Леб был зарезан бритвой в тюрьме в 1936 году, а Леопольд вышел на свободу в 1958-м, начал сотрудничать с религиозной общиной и до конца жизни вел достойную, почти примерную жизнь, даже работал в госпитале. Один из этих двоих когда-то сказал, что хотел узнать, как это – убить человека. Он признался, что не почувствовал ничего нового – остался тем же, кем был раньше. Убийство Бобби Фрэнкса оказалось не просто бесцельным, оно было буквально бессмысленным – чистой демонстрацией нарциссизма.

В недавнем сериале «Грешница» (The Sinner) двое молодых людей тоже испытывали себя на прочность как «высшие существа», демонстративно пренебрегая моралью – включая парочку убийств. В конце концов один из них, смертельно раненный полицейским, умирает в мучениях. Когда полицейского спрашивают, каким был этот юноша в последние минуты, тот отвечает: он был охвачен ужасом. Вот так и заканчивается весь этот ницшеанский «бальзам от страха».

В прошлом месяце я потерял троих дорогих друзей и коллег, с которыми меня связывали годы – еще с детства и школьных времен. Среди них был и мой давний друг Кент. Незадолго до этого, с учетом сомнительных прогнозов по здоровью, имея за плечами восемьдесят лет далеко не всегда легкой жизни, мы с женой решили переехать в дом для пожилых. Это не совсем дом престарелых в привычном смысле: здесь каждый владеет своими апартаментами, может свободно приходить и уходить, посещать лекции, ездить на экскурсии и так далее. Но при этом здесь есть отделение сестринского ухода и центр для людей с нарушением памяти. Сказать, что все здесь просто ждут смерти, было бы несправедливо – это активные, интересные люди с насыщенной карьерой и богатым жизненным опытом. Но я не могу не замечать ходунков и тростей и того, как все сразу начинают волноваться, если сосед не появляется на ужине хотя бы один вечер. Я сказал жене, что нам придется привыкнуть жить среди стариков; она напомнила мне, что мы сами старики, так что пора привыкать. Так что, как говорили старые водевильные конферансье: «Я рад быть здесь с вами этим вечером – я вообще рад быть где-либо сегодня вечером».

В своей классической книге «Отрицание смерти», вышедшей в 1973 году, Эрнест Беккер исследует человеческое поведение как реакцию на парадокс. Животное, осознающее свою смертность и неизбежность конца, при этом обладает способностью противопоставить этому символическую жизнь, которая дает хотя бы какую-то передышку или даже надежду на преодоление смерти. По сути, по мнению Беккера, большинство культур – это сложные, хотя и бессознательные способы, с помощью которых личность или племя может избежать смерти как финальной точки через представления о загробной жизни. Конечно, если загробная жизнь существует, то это все равно уже другая жизнь, а не эта, со всей ее болью и утратами. Как замечает Гамлет, стряхнув тленную оболочку, никто еще не возвращался из той неведомой земли, чтобы рассказать нам, что это за место.

Умение жить в состоянии неопределенности – один из признаков зрелой личности. Любая «уверенность», которую мы обретаем сегодня, рано или поздно будет вытеснена чем-то противоречивым или более убедительным, и нам снова придется рисовать новый план.

Размывание племенных форм веры и символических систем, которые когда-то связывали человека с неким трансцендентным порядком, где обитали боги, усилило уровень экзистенциальной тревоги. Соответственно, современные западные культуры – от модерна до постмодерна – породили бесконечное множество «планов лечения», призванных эту тревогу заглушить. Алкоголь и наркотики сопровождают нас давно, но теперь к ним добавилось круглосуточное, непрерывное поле развлечений, доступных в любой момент. Еще в XVII веке математик и мистик Блез Паскаль заметил, что при дворе придумали шута, чтобы отвлечься от экзистенциальных вопросов и не впасть в уныние. Он назвал это divertissement – «развлечение». С тех пор арсенал развлечений стал куда богаче и изощреннее – прямо пропорционально ослаблению позиций традиционной религии. Вся эта лихорадочная культура, вечно куда-то бегущая и стремящаяся ускориться – на самом деле это бегство от страха смерти. Можно, конечно, последовать совету проницательного спортсмена Сэтчела Пейджа: «Не оборачивайся – вдруг кто-то тебя догоняет»[28]. Но, как напоминает нам Ричард II у Шекспира, далеко убежать все равно не получится:

Культурный анализ Беккера разоблачает все эти популярные мифы о «хорошей жизни» с ее нескончаемыми отвлечениями, соблазнами и блестящими приманками, превращающимися в своего рода псевдорелигии – гедонизм, потребительство, зависимости. Постепенный уход прежних символических систем под натиском научного метода и эмпирического знания, расширение личного опыта благодаря путешествиям и образованию, выводящим за пределы племени, деконструкция социальных структур, некогда считавшихся либо онтологически заданными, либо установленными свыше, – все это расшатало почву под нашими ногами. В результате пустоту заполняют модные увлечения, тренды, погоня за пустяками. Все эти кажущиеся «свободы выбора» работают как системы управления страхом смерти – своего рода способ примирить желание эго сохранить себя с неизбежностью и непредсказуемостью его конца.

Точно так же Ирвин Ялом в книге «Вглядываясь в солнце. Жизнь без страха смерти» исследует, что происходит и какие у нас есть варианты, когда мы действительно пробуждаемся и осознаем, насколько хрупка наша жизнь. Он говорит о жизнеутверждающих целях, которые могут возникнуть в противовес изнурительному ужасу. Нам предстоит задать себе вопрос, что для нас действительно важно, научиться дорожить близкими и решиться на те риски, которые неизбежно связаны с подлинными желаниями нашей души.

Мои недавние медицинские испытания – лучевая терапия, химиотерапия, рискованные операции – вынесли этот вопрос на передний план. Я обнаружил, что принимаю свою смерть – в конце концов, какой еще честный выбор остается? Но я также ощутил, как меня захлестывает буря эмоций, связанных с тем, что я оставлю свою жену и уже взрослых детей одних. Кроме того, мне по-прежнему важна моя работа, и я остаюсь человеком ненасытного любопытства – мне хочется знать все больше о живописи, об открытиях в археологии, антропологии, астрономии, не говоря уже о неисчерпаемом мире гуманитарных наук, которые неизменно расширяют мои горизонты и пробуждают новые вопросы. Словом, у меня все еще есть ради чего жить.

Способность жить в условиях неопределенности – важный признак зрелой личности. Любая «определенность», к которой мы приходим сегодня, рано или поздно будет опровергнута или вытеснена чем-то более убедительным. И нам снова придется вернуться к исходной точке – к самому себе. Так мы растем, так остаемся в диалоге с главными загадками бытия. Меня одновременно пугает и притягивает напоминание Рильке о том, что мы должны постоянно терпеть поражение от все больших вещей. Мне кажется, он хотел сказать: если мы действительно принимаем вызов за вызовом, нас неизбежно ждут поражения с точки зрения эго, но именно так мы живем более полную жизнь.

Все больше мне кажется, что концепция, предложенная Гансом Файхингером в 1911 году в книге «Философия „Как если бы“», прокладывает узкий мостик между этими пропастями. Мы можем сознательно принять некую точку зрения, позицию, практику – «как если бы» она была абсолютно истинна, – и это поможет нам собрать воедино свою энергию и, что еще важнее, даст нам связующую нить между нашей ограниченной природой и тем смыслом, который направляет наши усилия.

Эта идея «полезной фикции» становится катализатором как практических действий, так и внутренних установок. Сократ однажды сказал, что не знает, существует ли бессмертие, но сама тема была для него настолько притягательной, что дала ему дело всей жизни. Точно так же сострадающий человек может понимать, что он не спасет ни другого, ни себя, но нежность, внимание и понимание являются ценностями сами по себе. Конечно, можно – как мы уже видели – выбрать фиктивную установку наполнить свой дом золотом, но однажды обнаружить, что любовь к металлу оказалась бесплодной.

Так что выбирать свои «фикции» стоит с большой осторожностью. Меня уже не так волнует, переживет ли юнгианская или аналитическая психология ближайшие десятилетия, но я точно знаю: глядя через эту линзу, я прожил несколько десятилетий, наполненных смыслом, – и она по-прежнему помогает мне ориентироваться. Вуди Аллен однажды сказал, что хочет добиться бессмертия не через свое творчество, а через возможность жить вечно. Однажды мне сказали, что мои книги останутся, когда меня не будет. Я ответил, что не питаю иллюзий – через одно поколение их никто не откроет. То, что может иметь для меня значение сейчас, не будет иметь никакого значения тогда.

Главный практический вопрос, который стоит перед каждым из нас каждый день – осознаем мы это или нет, – звучит так: что моя смертность побуждает меня что-то делать или же мешает мне? Я утверждаю, что этот вопрос вытаскивает человека из оцепенения, подталкивает к действию, к выбору, к обязательствам. И хотя он ничего не меняет в нашей смертности, он позволяет прожить то, что осталось, более полно и осмысленно.

Когда мы вспоминаем, что смертный цикл пронизывает всю природу, включая нас самих, то невольно возникает вопрос: с чего мы вообще решили, что заслужили освобождение от этого железного колеса? Смерть не проблема ни для природы, ни, судя по всему, для Божественного – но это огромная проблема для эго, которое цепляется за свою иллюзию бессмертия. Как часто мы задаем себе вопрос: «Почему я должен жить дольше – кроме как ради удовлетворения эго, – потребляя кислород и неизбежно загрязняя среду? Должен ли я жить дольше кого-то другого – и почему?» Мы нуждаемся в своем эго, чтобы справляться с повседневностью, но это же эго, чувствуя свою уязвимость, раздувается в ощущении собственной значимости и исключительности и объявляет себя центром мира, претендуя на особые права. Развитие современной медицины и хирургии – за что я, конечно, благодарен – только усилило эту иллюзию: что жизнь можно и нужно продлевать бесконечно. Но смогу ли я, когда однажды на пороге появится некто с косой и песочными часами, сказать: «Теперь моя очередь. Я не исключение. Я сдаю себя великому круговороту»? Надеюсь, что смогу. Для все большего числа современных западных людей, столкнувшихся с неумолимым фактом смерти, обещания загробной жизни кажутся все менее убедительными. Поэтому многие обращаются к практике буддизма, где главный акцент делается на том, что коренной причиной наших страданий становится позиция эго и его навязчивое стремление привязываться. Главная задача – отпустить фантазию о том, что мы способны управлять жизнью. Но скольким из нас хватает для этого прозрения – а может быть, и мужества? Сколько из нас снова и снова инстинктивно запираются в укрепленной крепости эго, готовые к обороне от натиска великого круговорота бытия?

Я все больше склоняюсь к тому, что самый честный способ обращаться с этой пропастью – Abgrund, как говорят по-немецки, «провал грунта» – это не убегать, не отвлекаться, не выстраивать философские уловки, а жить прямо с этим парадоксом: между бессмертным стремлением и смертными пределами. Мартин Хайдеггер однажды определил бездну как «открытость Бытия». Это точная формулировка. Бездна – это не только то, что пугает и парализует. Это еще и дверь к бесконечным возможностям.

Это открытие породило и Девятую симфонию Бетховена, и безвкусные, бездушные залы с игровыми автоматами – со вспышками света, шумом и благословенным отвлечением. Любое понимание этой тайны, к которому мы приходим сегодня, любая найденная стратегия будет сметена завтра, когда мы проснемся с загадочной болью в боку или увидим на КТ тени, которые не сулят ничего хорошего. Поэтому нам остается признать: эта жизнь – чистая игра в кости, с заранее проигрышными шансами. В конце концов, смысл нашей жизни не в том, чтобы выжить – мы не выживаем. Но имеет значение, как именно мы прожили время, что нам было дано.

И, наконец, когда люди проходят через процесс умирания, их психе редко «мечтает» о финале. Она скорее рождает образы перехода, пути. И невольно задаешься вопросом: что знают глубины нашей души – такого, чего не знаем мы сами? И почти не важно, что именно мы думаем по этому поводу, куда важнее, как мы проживаем эту короткую передышку между двумя великими тайнами. В этом внутреннем согласии с тайной, возможно, и скрывается то, что древние называли мудростью, а терапевтические традиции – исцелением.

А пока – способов умирать куда больше, чем один. Собственно, смерть – лишь один из них. В каком-то смысле мы умираем каждый день. Мы умираем, когда страх начинает управлять нашей жизнью или когда мы просто не приходим на встречу с жизнью – в те моменты, когда она этого требует. Мы умираем, когда выбираем безопасность вместо исследования и открытия. И особенно мы умираем, когда предпочитаем утешительные иллюзии ясности – тем неудобным, неотступным вопросам, которые не дают покоя.

Помните предостережение Ницше: тот, кто долго вглядывается в бездну, должен знать – бездна тоже смотрит в него. И все же, не подойти к краю и не заглянуть в нее вовсе – значит и не быть здесь или быть только самым поверхностным образом. Мы возвращаем глубину и достоинство тому путешествию, в которое отправляется душа, когда вспоминаем, что суть не в том, чтобы остаться невредимым, а в том, чтобы быть здесь, раскрыться – и перед чудом, и перед ужасом этого мира – и как можно честнее выразить намерение своей души.

Нам нужно смеяться, и нам нужно петь, Мы благословлены всем, Все, на что мы смотрим, благословенно.

– У. Б. Йейтс, «Разговор с душой»