Посетительница села на самый краешек дивана и начала как можно спокойнее:

— Аксель любит мою девочку, и Лиззи, бедное дитя, тоже любит его. Он хотел бы жениться на ней, говорит он, потому что он честный человек и честно любит ее, но он говорит, что вы сказали нет... я хочу сказать... что... я говорю... он говорит, что г. Валлер не любит, чтобы его конторщики женились...

Она остановилась, почти задохнувшись от этой длинной стремительной речи.

Лицо негоцианта затуманилось, и он стал нетерпеливо ударять ножичком по бювару. Между его служащими женитьба в таком раннем возрасте положительно делается эпидемией. Ведь этому Бергеру нет еще и 30 лет.

— Мне очень жаль, ответил он с подавленной досадой в голосе, — но я должен подтвердить, что это действительно так. Я не хочу, чтобы служащие у меня женились, особенно такими молодыми, как Бергер.

Фрю Альм не отвечала. В ней бродило смутное представление о том, что если уж когда нибудь жениться, так это именно в молодости, но она не посмела облечь этого представления в мысли и еще менее в слова.

— А сколько лет вашей дочери? продолжал патрон.

Двадцатый год.

Патрон, улыбаясь, покачал головой.

— Оба еще дети без опытности и рассудительности! Поверьте мне, моя милая, лучшая услуга, которую вы можете оказать им — это помешать им жениться. Слишком ранний брак, особенно в менее обеспеченных классах, есть положительное несчастье. У меня было много печальных примеров этого как раз среди моих подчиненных. Чтобы доказать на сколько прав, я расскажу вам один из них, где дело идет о славном работящем человеке, женившемся несколько лет тому назад. Сначала все шло отлично, они, конечно, зажили на широкую ногу, как всегда делают подобные люди... но... теперь у них ровно пять человек детей после шести лет супружества! Жена стала болезненна, муж должен работать как вол для поддержания хозяйства, и все-таки оно ползет врозь. Я, конечно, не говорю, чтобы он не заслуживал получаемого им жалованья; у меня, конечно, не хватает духа обвинять его в небрежности к моему делу, но не могу не сказать, что до женитьбы он был совсем другим. Я страдаю, видя его изнуренное и озабоченное лицо, я страдаю от этого... Нет, поверьте, что хоть мое запрещение жениться служащим у меня, может, и кажется им жестокостью с моей стороны, оно служит в сущности к их же благополучию. Что же касается лично Бергера, то он еще слишком молод даже для того, чтобы думать о подобных вещах. Лет через 10 он может, пожалуй, заговорить об этом.

Аргументы негоцианта были слишком глубокомысленны и авторитетны, чтобы фрю Альм дерзнула сунуться с какими нибудь противоречиями. Она все время сидела с молитвенно сложенными на груди руками, не отводя своих испуганных, не мигающих глаз от рта говорившего.

Единственное, на что она отважилась, было робкое, сомнительное замечание: — но они так любят друг друга!

Патрон сострадательно усмехнулся.

— Неужели вы думаете, моя милая, что они — единственная в мире парочка, которой не пришлось пожениться?

На это фрю Альм не могла сделать никакого возражения, но она ясно и отчетливо чувствовала, что ни для нее, ни для Лиззи нет ни малейшего утешения в том, что на свете есть люди, такие же несчастные, как они.

Она медленно встала, видя, что тут ей больше нечего делать; когда она воображала дома свой разговор с негоциантом Валлером, у нее под рукой был целый короб самых убедительных просьб и увещаний, но теперь она, как нарочно, не находилась ничего сказать.

Валлер также встал, подошел к ней и похлопал ее по плечу.

— Так так-то, моя милая, не сердитесь же на меня, проговорил он ласково и одобрительно. — Вначале оно немножко сверлит; я это понимаю, но кончайте дело разом, разлучите парочку, и вы увидите, как скоро забудут они друг друга. В их годы чувства еще не очень глубоки.

Он опять улыбнулся.

Фрю Альм отступила на несколько шагов, нервно перебирая шаль. Она хотела высказать еще одну последнюю мольбу, но жар от камина путал ее мысли. Наконец ей удалось пробормотать заикаясь:

— Может вы... если они подождут несколько лет...

Валлер сделал отрицательное движение рукой.

— Я не хочу изменять принципу, основывающемуся на размышлении и опытности. Бергер еще черезчур молод для женитьбы, по крайней мере, пока он у меня на службе. Если он хочет уйти от меня, то пусть поступает, как хочет — я умываю руки.

Он пожал плечами, потом кивнул посетительнице и сделал рукой движение, означавшее, что аудиенция кончена.

Его несколько возвысившийся голос тотчас же заставил фрю Альм замолчать. Она пробралась, задевая по дороге за мебель, к двери, попросила еще несколько раз извинения за свою дерзость и скрылась.

Валлер облокотился о письменный стол и провел рукой по своему высокому красивому лбу. Неприятное чувство угрызения совести охватило его и нарушило на несколько минут мощное спокойствие, которым он только что наслаждался. В душе он был очень добрый человек; только стечение многих благоприятных обстоятельств развили в нем этот эгоизм, заставлявший его огорчать других ради собственного удобства; и теперь его мучила мысль о горе молодой парочки и матери.

Но это чувство продолжалось только несколько секунд; его эгоизм, никогда не допускавший его долго страдать за других, быстро прогнал упреки совести. Валлер принялся за прерванную работу и не прошло и часу, как он уже совершенно забыл о существовании фрю Альм и ее дочери.

Проработав усердно несколько часов, он встал и сменил свой утренний костюм — по случаю легкого нездоровья он сидел сегодня дома — на сюртук, чтобы выйти в гостиную, где послышались голоса фрекен Валлер и ее жениха.

Они только что возвратились с живительной прогулки и теперь были в самом веселом, радостном настроении духа. Лучи полуденного солнца проникли и в гостиную, которая со своею роскошною обстановкою, шелковыми портьерами, массою зеркал, дорогих картин и безделушек составляла достойный фон для находившейся в ней красивой молоденькой парочки. Жених сидел на маленьком угловом диванчике и, смеясь, старался притянуть фрекен Жанни, очаровательную блондинку с отцовскими правильными чертами лица, и посадить ее к себе на колени. Но молодая девушка не хотела или, вернее, не смела позволить этого и, краснея, сопротивлялась; она все еще робела немного своего жениха; при входе отца она поспешно освободилась, бросилась к нему на встречу и совсем по детски прильнула к нему.

— Мы сделали чудную прогулку! на набережной столько гуляющих; да и не мудрено: воздух сегодня такой свежий, совершенно весенний. Не правда ли, Альфред? обратилась она к жениху, поворачивая к нему свое снова покрасневшее личико.

— Да, конечно, ответил тот, ласково улыбнувшись и вставая приветствовать своего будущего тестя.

Потом все трое уселись, болтая весело и непринужденно. Жанни почти не переставала улыбаться, а несколько раз разразилась даже громкими, неудержимыми взрывами смеха не потому, чтобы в словах отца или жениха было что нибудь особенно остроумное — разговор вертелся на самых обыденных предметах, но в ней самой был такой избыток молодого кипучего, чисто весеннего счастья, которому она должна была дать выход хоть в этом звонком смехе.

Фрю Валлер возвратилась домой только к обеду, усталая, измученная бесчисленным количеством закупок, которые ей приходилось делать, но тоже в самом блестящем расположении духа.

И ее эта помолвка несказанно радовала; ей было почти трудно засыпать с вечера, так как радостные картины будущего, носившиеся перед ней, отгоняли сон. Жанни была ее единственным ребенком, на воспитание которой были вложены, все заботы, внушенные горячо любящим материнским сердцем; а когда она увидела, что из ребенка выработалась очаровательная и физически, и нравственно девушка, ее стала грызть постоянная забота: как найти человека, достойного Жанни, среди всей этой толпы легкомысленных, пустых искателей приданого, увивающихся за ней? как мне защитить моего ребенка от опасности, что на ней женятся ради денег?

И как легко, просто, без всяких колебаний совершилось это! На первом же балу Жанни молодые люди влюбились друг в друга, и так как ни с одной стороны не было ни малейших препятствий к браку, то почти тотчас же помолвлены — сначала втайне, в виду молодости невесты. Но теперь, после полугодовой помолвки, было официальное обручение, а в конце лета должна была произойти и свадьба.

И фрю Валлер сознавала, что еслибы ей было предоставлено самой выбрать себе зятя из всей стокгольмской молодежи, она не могла бы сделать лучшего выбора, чем сделал это слепой случай. Жених Жанни обладал всеми качествами, которые всякая нежная, но в то же время благоразумная мать должна желать видеть в муже своей дочери: хорошее происхождение, красивая наружность, изящные манеры и — что фрю Валлер ставила выше всего — хороший характер и честные взгляды. Правда, он не был богат, но что значило это при миллионах, которые должна была наследовать Жанни.

Следовательно, нет ничего удивительного, что фрю Валлер возвратилась домой в самом хорошем расположении духа и, не сняв даже пальто и шляпы, поторопилась пройти в гостиную к мужу и »детям«. Поздоровавшись с ними, она не прошла даже в уборную оправить свой туалет, а, увлеченная, оживленным разговором, так и уселась тут в расстегнутом пальто, в шляпе с развязанными лентами, раскрасневшаяся от жары и усталости.

Наконец, пришел слуга доложить, что обедать подано; хозяйка наскоро оправила свой костюм, и когда она возвратилась, все маленькое общество отправилось в столовую и уселось за обеденный стол, изящная сервировка и тонкие вина которого еще более усилили общее веселое настроение.

———

Облачно и пасмурно стало в тесном жилище фрю Альм с того дня, как она возвратилась от негоцианта.

Работа шла своим порядком, покупательницы приходили, рылись в старых платьях, примеряли их. После обеда Альм разносил проданный товар, завернутый в газетную бумагу, в старую простыню или уложенный в картонку (смотря по качеству и достоинству). Лиззи, по обыкновению, уходила в девять часов в мастерскую и возвращалась к обеду. Но за часами работы не следовали уже часы отдыха и мирной беседы; сумрачная и злая ходила фрю Альм по комнатам, делая свое дело, а если ей приходилось принимать перед покупателями любезную мину, она сопровождала это такими глубокими вздохами, точно ее сердце готово разорваться. Лиззи стала еще молчаливее и прилежнее, а трогательное, страдальческое выражение ее глаз сделалось еще заметнее.

Первое время после визита к Валлеру все шло еще довольно сносно. Фрю Альм утешала влюбленных тем, что они еще слишком молоды, чтобы повенчаться, что им надо только оставаться верными друг другу и терпеливо подождать несколько лет; тогда все, наверно, устроится.

И хотя Лиззи думала, что через »несколько лет« она будет уже старухой, но все-таки вооружилась терпением и довольствовалась тем, что по целым часам сидела рука об руку с Бергером и болтала с ним.

Но в один прекрасный день фрю Альм ожидал такой испуг, от которого она чуть не потеряла сознания: она застала Бергера и Лиззи целующимися и обнимающимися в сенях.

Ее глаза сразу раскрылись; она увидела, что такая близость слишком опасна, что честь ее дочери поставлена на карту и что несправедливо требовать слишком многого от двух молодых людей с горячей кровью и любящих друг друга. Произошла большая сцена с упреками, слезами и раскаяниям. Фрю Альм объявила, что Бергер должен немедленно переехать, что он не смеет ни минуты оставаться у нее в доме и т. д. Но Лиззи и Бергер так смиренно просили прощенья, что она, в конце концов, сдалась, тем более что не сразу-то найдешь второго такого выгодного и аккуратного жильца и потеря его сказалась бы на бюджете очень чувствительно.

Между тем положение Бергера было в высшей степени мучительно; он сам не знал — чего он хочет. Все его многочисленные попытки переменить место окончились убеждением, что на каждый малейший заработок тотчас же являются сотни голодных кандидатов и что для него положительно невозможно отказаться от службы в конторе Валлера. О возможности отказаться от Лиззи он и не думал: он любил ее пылко, ему было 26 лет и он до сих пор не сходился еще ни с одной женщиной. Наконец, после долгих размышлений и борьбы с самим собой, он решился быть терпеливым и ждать, что скажет время. Они с Лиззи достаточно любят друг друга, чтобы подождать до тех пор, пока он достигнет того возраста, когда патрон позволит ему жениться, не оставляя своей службы.

На этом и остановились. Так прошло несколько месяцев. Бергер попрежнему приходил по вечерам, часто приглашал в театр.

Потом Лиззи вдруг страшно переменилась. Она бледнела и худела, ее глаза расширились и своим страдальческим выражением походили на глаза раненой газели; она с каким-то не то испугом, не то смущением избегала взоров матери.

Фрю Альм снова была объята ужасом и на этот раз тем более сильным, что он вызывался представлением несчастья уже совершившегося. Она проклинала свою слабость, готова была приколотить себя за сделанную глупость, но так как это было невозможно, то наказывала себя тем, что не спала целые ночи напролет и, прислушиваясь к всхлипываниям Лиззи, беспрерывно повторяла себе, что если случилось какое нибудь несчастье, то прямо по ее вине — по ее и ничьей больше, потому что Лиззи и Бергер не виноваты, что они любят друг друга и что мать девушки так глупа, так непроходимо глупа и сама дала им возможность впасть в искушение. Она бранила и осыпала себя упреками, пока дошла, наконец, до утешительного заключения, что она позволила Бергеру остаться, боясь упустить выгодного жильца, и поступила таким образом как дурная, не исполнившая своего долга мать, собственноручно толкнувшая ради выгоды своего ребенка на погибель.

Прошло несколько дней; фрю Альм неусыпно шпионила за Лиззи, издали следовала за ней, когда та шла в мастерскую, и мучила ее постоянными вопросами, не печалит ли ее что нибудь особенное. Но Лиззи только отрицательно качала головой и отвечала, что она такая же, как всегда. Тогда фрю Альм решилась объясниться напрямик.